Тут же деревянная ложка плюхнулась в суп, и рядом с Максом оказалась Роза Хуберман. Она взяла в руки голову Макса и рявкнула через всю комнату на Лизель:
– Что стоишь столбом, принеси одеял. Положи на свою кровать. А ты! – Это настал черед Папы. – Помоги мне поднять его и перенести в ее комнату. Schnell!
Лицо Папы озабоченно натянулось. Его серые глаза лязгнули, и он в одиночку поднял Макса. Тот был легок, как ребенок.
– Может положим его здесь, к нам на кровать?
Но Роза уже подумала об этом.
– Нет. Здесь весь день должны быть открыты шторы, а то подозрительно выглядит.
– И то верно. – Ганс вынес Макса из комнаты.
С одеялами в руках Лизель стояла и смотрела.
В коридоре – безвольные ступни и свисающие волосы. С него свалился ботинок.
– Шевелись.
Мама по-утиному вступила в комнату следом.
Положив в постель, они завалили и замотали Макса одеялами.
– Мама?
Говорить дальше у Лизель не сразу хватило духу.
– Что? – Волосы у Розы были так туго стянуты в узел, что оторопь брала. Когда она повторила вопрос, эти волосы, похоже, натянулись еще сильнее. – Что, Лизель?
Девочка подошла ближе, боясь ответа.
– Он живой?
Узел кивнул.
Роза обернулась и сказала со всей твердостью:
– Послушай-ка, Лизель. Я не для того взяла этого человека в дом, чтобы смотреть, как он помирает. Ясно?
Лизель кивнула.
– Теперь ступай.
В коридоре Папа обнял ее.
Ей это было очень нужно.
Позже Лизель подслушала ночной разговор Ганса и Розы. Мама уложила ее спать у них в комнате, рядом с их кроватью, на полу, на матрасе, который притащили из подвала. (Были подозрения, не заразный ли он, но в итоге заключили, что для страхов нет оснований. Ведь Макс страдал не от инфекции, так что матрас принесли и застелили свежей простыней.)
Полагая, что девочка уже спит, Мама высказала свое мнение:
– Это все чертов снеговик, – зашептала она. – Наверняка с него все началось – возиться со снегом и льдом в такой холодрыге.
Папа был настроен более философски:
– Роза, это началось с Адольфа. – Он приподнялся. – Надо его проверить.
В течение ночи Макса проведали семь раз.
Утром Лизель принесла из подвала его книгу рисунков и положила на тумбочку у кровати. Ей было ужасно, что в прошлом году она заглянула в эту книгу, и теперь Лизель держала ее плотно закрытой из уважения.
Когда в комнату вошел Папа, Лизель не обернулась и не посмотрела на него, но заговорила в стену над Максом.
– И зачем я притащила весь этот снег? – сказала она. – Ведь это все от него, так, Папа? – Она сцепила руки, словно для молитвы. – Зачем мне понадобилось лепить этого снеговика?
Но Папа, к его несгибаемой чести, остался тверд.
– Лизель, – сказал он, – так было надо.
Часами она сидела с Максом, пока тот дрожал, не просыпаясь.
– Не умирай, – шептала она. – Макс, пожалуйста, не умирай.
Он был вторым снеговиком, который таял у нее на глазах, только этот был другой. Парадокс.
Чем холоднее он становился, тем сильнее таял.
Это было как Максов приезд, снова.
Перья снова превратились в хворост. Гладкое лицо стало грубым. И признаки, которые высматривала Лизель, были на месте. Макс был жив.
В первые несколько дней она садилась и говорила с ним. В свой день рождения она рассказывала ему, что на кухне его дожидается огромный торт, если только он очнется.
Он не очнулся.
Торта не было.
На пятый день в доме случилось большое оживление – Макс открыл глаза, пусть лишь на несколько секунд. Он мало что увидел, кроме Розы (и в каком, должно быть, жутком увеличении), которая, схватив суповую миску, едва не выплеснула ему в рот, как из катапульты.
– Глотай, – посоветовала она. – Не думай. Просто глотай. – Когда Мама отдала миску Лизель, та попробовала еще раз заглянуть Максу в лицо, но все загородила спина кормительницы.
– Он очнулся?
