Роза тяжко затопала вверх по лестнице, но когда открыла дверь, там были не фашисты. Там стоял не кто иной, как Руди Штайнер. Желтоволосый и благонамеренный.
– Зашел проведать, как там Лизель.
Услышав голос Руди, Лизель двинулась вверх по лестнице.
– С этим я сама разделаюсь.
– Ее парень, – пояснил Папа банкам с краской. И выпустил очередной клуб дыма.
– Он не
– Лизель!
Девочка была на пятой ступеньке.
– Ну, видел?
У дверей Руди переминался с ноги на ногу.
– Пришел узнать… – Он осекся. – Что это за запах? – Он потянул носом. – Ты что там, курила?
– Ой. Я сидела с Папой.
– А у вас есть курево? А то, может, продали бы.
Но у Лизель было не то настроение. Он сказала тихо, чтобы не услышала Мама.
– Я не краду своего Папы.
– Но крадешь в других местах.
– Ты не мог бы еще погромче?
Руди пустил «шмунцеля»:
– Смотри, что воровство делает с людьми. Ты ж от каждой тени шарахаешься.
– А ты будто ни разу ничего не украл.
– Ну да, но от тебя-то воровством так и несет. – Руди не на шутку вдохновился. – Может, по правде, это никакое не курево. – Он наклонился к ней и улыбнулся. – Это запах преступницы. Тебе надо вымыться. – Он обернулся и закричал Томми Мюллеру: – Эй, Томми, иди скорей понюхай, что за вонь!
– Что ты сказал? – Томми не подведет. – Я не слышу!
Руди мотнул головой в сторону Лизель.
– Бесполезно.
Она стала затворять дверь.
– Исчезни, свинух, только тебя мне сейчас не хватало.
Весьма довольный собой, Руди спустился на улицу. У калитки он вспомнил, что хотел выяснить все это время. На несколько шагов он вернулся.
– Alles gut, Saumensch? Колено я имею в виду.
Июнь. Германия.
Всё на пороге распада.
Лизель этого не знала. У нее не нашли еврея в подвале. У нее не забрали приемных родителей, и она сама внесла большой вклад в обе эти удачи.
– Все нормально, – ответила она Руди, не имея в виду никаких футбольных ссадин.
У нее все было в порядке.
Пришло лето.
У книжной воришки все складывалось отлично.
А у меня было небо цвета евреев.
Когда их тела переставали выискивать щели в двери, восставали их души. Ногти царапали дерево и нередко вгонялись в него силой чистого отчаяния, а души устремлялись ко мне, прямо в мои руки, и мы выбирались из тех душевых – на крышу и дальше, в надежный простор вечности. Мне поставляли их без перерыва. Минута за минутой. Душ за душем.
Никогда не забуду первый день в Освенциме, первый приход в Маутхаузен. Там, в Маутхаузене, мне потом не раз приходилось подбирать души у подножья высокого обрыва – когда побег жутко не получался. Изломанные тела и мертвые милые сердца. И все равно это было лучше газа. Кого-то я ловил еще на середине. Спасены, думал я, подхватывая их души в воздухе, пока оставшаяся часть их существа – телесная оболочка – рушилась на землю. Все были легки, как ореховые скорлупки. Небо в тех местах дымное. Печной запах, но такой холодный.
Я содрогаюсь, когда вспоминаю все это, пытаясь стереть из памяти.
Дую теплом себе в ладони, чтобы разогреть их.
Но трудно согреть руки, если души еще дрожат.
– Боже.
Думая о них, это имя я произношу всегда.
– Боже.
Говорю это дважды.
Произношу Его имя в тщетных попытках понять.
– Но понимать – это не твоя работа. – Это я сам себе возражаю. Бог никогда ничего не говорит. Думаете, вы один такой, кому он не отвечает? – Твоя работа – это… – И тут я перестаю себя слушать, потому что, сказать прямо, я себя утомляю. Такие мысли меня ужасно выматывают, а предаваться усталости – такой роскоши я лишен. Я обязан продолжать работу, потому что хотя и не для каждого человека на земле, но для подавляющего большинства это верно: смерть никого не ждет, а если и ждет, то обычно не очень долго.
23 июня 1942 года, группа французских евреев в немецкой тюрьме на польской земле. Первый, кого я забрал, был у дверей, его сознание неслось, потом перешло на шаг, замедлилось, замедлилось…
Прошу вас, не сомневайтесь, когда я говорю: в тот день каждую душу я принимал, будто новорожденную. Я даже поцеловал нескольких в изможденные отравленные щеки. Я слышал их последние задушенные вопли. Исчезающие слова. Я наблюдал их видения любви и освобождал от страха.
Я унес их всех, и, как никогда, в тот день мне нужно было чем-то отвлечься. В безысходном отчаянии я посмотрел на мир сверху.
Я смотрел, как небо становилось из серебряного серым, потом – цвета дождя. Даже облака старались смотреть в другую сторону.
Иногда я брался представлять, как все выглядит над облаками, без вопросов зная, что солнце светловолосо, а бескрайняя атмосфера – гигантский синий глаз.
Они были французы, они были евреи, они были вы.
