— Я-то? — переспросил Сергей. Ему не хотелось врать этому запутавшемуся парню, но и правдой боялся оттолкнуть его от себя. — Я оператор. Кино снимаю.
Собственно, Сергей не очень соврал. Он действительно увлекается киносъемками. Даже посещает любительскую студию при Дворце культуры.
— Хорошая должность. А я вот гранильщик, — вздохнул, — пока гранильщик...
— Увольняешься?
— Турнут и не спросят. Пойдем-ка отсюда. Сестра, наверно, икру мечет. Танька. Я дома не ночевал. Хочу быть в форме.
Не ступили и шага от киоска, Владимир тревожно остановился.
— Легка на помине. Знает, где братца искать.
Меж сосен мелькнула фигура девушки в светлом платье.
— Будь другом, соври ей, скажи, что у тебя ночевал.
— Совру, только дай слово, что встретимся. Вот мой телефон.
Невысокая, лет девятнадцати, девушка с тревожно раскрытыми глазами остановилась на сгибе тропы. Владимир театрально бухнулся на колени:
— Не вели казнить, вели миловать. Грешен, сестрица. Засиделся у друга за полночь...
Девушка перевела испуганный взгляд на Сергея. Тот приветливо улыбнулся ей.
— Давайте знакомиться. Таня, значит? Глава семьи. Норовистый братец-то, непослушный?
Таня не сводила с Сергея больших, испуганных глаз. С трудом спросила:
— Вы его... с собой?
— Да нет, мне в эту сторону. До встречи!
Брат и сестра смотрели вслед удаляющемуся Сергею. Владимир старался удержать взятый с утра тон:
— Оператор из киностудии. Душа парень. Зовет в ассистенты. Может махнуть, Танька, а? Потом тебя в актрисы пристрою...
Девушка закусила губу, сдерживая слезы, свернула с тропы и по аллее, усыпанной желтым песком, быстро зашагала мимо угрюмых гранитных нагромождений.
Маленький дом с тремя окнами в палисаднике стоял недалеко от шоссе. Он остался Тане и Володе после смерти родителей.
Таня училась, хозяйничала по дому. Владимир работал на гранильной фабрике, заняв место отца. Жили хорошо, дружно. И надо вот...
Таня как вошла, так и села, обессиленная.
— Что с тобой, Володя? Где ты пропадаешь?
— Милая сестренка, это сердечная тайна, которую, как сказал...
— Не паясничай! — вскричала девушка, и слезы покатились по щекам. — Володя, почему пьешь, откуда у тебя такие деньги?
— Ну, деньги не велики.
— Большие, Володя. Те, под матрацем. И не придумывай, что соврать. В милиции ночевал?
— С какой стати? Я же сказал — у приятеля.
— Боже мой, ты сведешь меня с ума, — расстроенная Таня начинала говорить словами матери. — Ты знаешь, кто он, твой приятель?
— Как — кто? Оператор.
— Не оператор. Оперативник. Старший лейтенант милиции. Он у нас в институте беседу проводил. Пермяков фамилия. Я тогда в него чуть не влюбилась.
Владимир некоторое время ошалело смотрел на сестру, потом с трудом произнес:
— Для начала недурно, как сказал турок, которого посадили на кол... А насчет влюбиться... По-моему, он хороший парень.
— Что же ты натворил, горе мое?
Владимир сел рядом с Таней, обнял ее за плечи.
Сергей нажал кнопку и прислушался к звонку за дверью. Может, дома никого нет?
— Войдите! — раздался громкий голос Ивана Алексеевича.
Сергей пошаркал ногами о резиновый половичок, вошел.
— Ты, что ли, Сергей Никитич?
По отчеству старшего лейтенанта Пермякова называл в управлении только майор Морозов. Остальные — просто по имени. Даже комиссар. Конечно, какой он Никитич в двадцать пять лет! И по званию не привыкли. Форму-то почти носить не приходится — работы навалом.
— Я, Иван Алексеевич. Можно?
— Проходи, проходи.
Майор в спортивных тренировочных брюках и майке лежал на тахте, на полу валялась раскрытая газета. Верхом на нем сидел пучеглазый мальчонка.
— Супруга в отлучке, а я вот с соседом культурно забавляюсь, — улыбнулся Иван Алексеевич, и, легонько вскинув на руках мальчишку, поднялся.
— Подай-ка, Сергей Никитич, папиросы. Вот, на столе. Иначе меня кондрашка хватит.
Закурили.
— Что-нибудь есть? — уже серьезно спросил Морозов.
— С Володькой Елютиным я снова встречался. С ним, по-моему, все ясно. Первый раз корунд ему принес Константин Чердынцев. Тот, на протезе. Чердынцев когда-то работал с отцом Володьки. Пришел с бутылкой...
...Старый друг дома Елютиных, замкнутый, изредка запивающий старик, после смерти Василия Акимовича Елютина пришел в этот дом, пожалуй, впервые. Встречаясь с Владимиром на работе, он здоровался за руку, спрашивал о житье-бытье, похлопывал по плечу.
На том и расставались.
Поэтому его приход на квартиру Елютина тепло тронул Владимира. Распили бутылку. Парень, пользуясь тем, что Таня на месяц со своим факультетом уехала в колхоз, сбегал еще за одной.
— Выпьем, дядя Костя? — предложил Владимир, — батьку помянем.
— Что ж, Акимыча помянуть не грех. Только ты не очень трясись с деньгами. Не густо, поди?
— Хватает, дядя Костя.
— Где уж хватает. Танька-то, гляжу, материны платья перешивает. Девки-то нынче больно форсистые пошли. Завидно, поди, на подруг.
Владимир вздохнул. Завидно или нет Таньке — этого он не знает. Разве скажет такая! А вот его задевает. Хозяином в доме остался, а справить сестре доброе не может. Вон уже домработницы в болоньевых плащах щеголяют, а Танька, как-никак, — без пяти минут инженер...