Дядя Костя налил в рюмки, спросил:
— У Акимыча станок был. Сохранился?
— Лежит на чердаке где-то.
— А ты бы его поправил да вечерами прирабатывал немного.
— А где ее, работу, возьмешь? Вон, надомников сколько. Не чета мне.
— А ты не хай себя. Руки у тебя отцовские. Помогу.
В тот вечер Владимир Елютин принял первую надомную работу.
Через несколько дней дядя Костя забрал рубины, уплатив за каждый грамм по два рубля. Обрадованный Владимир теперь не выходил вечерами из дому — спешил к приезду сестры побольше заработать. Кто его знает — будет потом халтура или нет.
Корунд всегда приносил дядя Костя. Он забирал готовые камешки, расплачивался. Правда, на другой день после первого посещения дядя Костя подошел на работе и шепнул:
— Ты о нашем деле... Чок, чок — и зубы на крючок.
Тогда Владимир это предупреждение понял по-своему. Выгодную сверхурочную работу люди всегда старались держать в тайне. Конечно, совестно тайком солидный приработок отхватывать. Вот у Кухарева трое ребят, жена болеет... Да разве один Кухарев... Никто бы не отказался... Но мысль сделать сестре приятное перебарывала зарождающиеся угрызения.
Однажды дядя Костя пришел пьяненький, поскрипел протезом по комнате, поискал в горке бутылку — не нашел.
— Сбегать? — спросил Владимир.
— Потом. Садись-ка, крестник. Худо дело-то. Нет сырья больше.
— Ну и ладно. С меня хватит.
— О себе только думаешь, а другим?
— Не понимаю.
— Чего там понимать. Не со склада же мне этот корунд выписывали. Витька Курасов, подлец, за хулиганку на год сел. Слышал, поди?
— Туда ему и дорога.
Старик осуждающе посмотрел на Владимира.
— Эта дорога никому не заказана... Вот что, парень. Придется тебе вместо Витьки в Дзержинск съездить.
— Это зачем?
— Опять за рыбу деньги. Корунд нужен. Витька его от тетки привозил. А теперь ты съездишь. Возьмешь недельку за свой счет и съездишь. У них на заводе синий корунд появился. Сапфиры гранить станем.
...Рассказ Сергея Пермякова Иван Алексеевич выслушал молча. Только раз достал блокнот из кителя, висящего на спинке стула, и что-то записал. Потом так и сидел с блокнотом в руках.
— Дальше.
— Володька наотрез отказался. Старик Чердынцев не стал настаивать, но предупредил: «Не вздумай пикнуть где. Враз с фанерной биркой на ноге в морге окажешься».
Вот и мечется теперь парень. Сестра деньги обнаружила. Несколько раз в милицию собирался идти, да так и не решился. С ужасом думал о сестре. Посадят — совсем одна останется. И страшно, и совесть гложет. К бутылке стал прикладываться. Чердынцев еще раз пытался прибрать парня к рукам, но пьяный Володька едва не спустил его с лестницы.
— Та-а-к. Кое-что проясняется. Похоже, что Дмитрий Бадейкин со своим золотым песком — ординарный жулик. На Боровлянского наскочил случайно... Поразительно, что такой конспиратор, как Боров, принимает золото. И от кого? От пропойцы, перспективного болтуна! Что это? Жадность? Или, решив, что мы — лопухи, притупил бдительность?
«Боровлянский — перекупщик рубинов, которые изготовляются мастерами ювелирной фабрики в домашних условиях под видом сверхурочной работы. Установлено восемь таких надомников, среди которых оказался сын мастера Василия Елютина, вовлеченный в преступную шайку обманным путем. Корунд для поделки рубинов приобретается на различных химических предприятиях, в частности, на одном из заводов Дзержинска через родственницу некоего Виктора Курасова.
За изготовление рубинов Чердынцев платит огранщикам по два рубля за грамм веса, Боровлянскому «сдает» по четыре рубля. Тот, в свою очередь, сбывает драгоценности жителям южных республик.
Майор Морозов побывал там, где отбывал наказание Боровлянский, и установил, что в заключении Боровлянский был в доверительных отношениях со спекулянтом Абдулмажидом Хизреевым, даргинцем по национальности, с которым освободился в один день. Хизрееву определено место жительства в городе Бухаре, куда дважды ездил Боровлянский. Командировать в Бухару старшего лейтенанта Пермякова».
Из Бухары, что в долине Зеравшана, через Ташкент, минуя Аральское море и огибая Каспийское, пробирались в родные края довольно импозантный горец и мальчишка в каракулевой папахе и меховой куртке, затянутой широким наборным ремнем.
Собственно, не пробирались. Они ехали, как тысячи других пассажиров, в жестком плацкартном вагоне, хотя могли нежиться на пружинных матрацах в купе мягкого вагона. Но вели они себя скромно, памятуя о зоркости милицейских работников.
Уже за Астраханью путники почувствовали дыхание родного края. На станциях послышался гортанный говор аварцев, лезгин, кумыков.