...Дом гостиничного типа: длинный коридор, по обеим его сторонам — двери в обособленные квартиры малосемейных трубного завода. Эти двери то и дело распахиваются, выпуская и впуская жильцов, снующих друг к другу по разным делам: мало ли какая возникает житейская необходимость навестить соседа, если ты с ним в добрых отношениях уже не первый год?
Затишье бывает лишь в часы, когда хозяева на работе. Тогда по коридору хоть на велосипеде катайся.
В это безлюдное время и разыгралась трагедия. Вначале дымок пробился в отверстия межэтажного перекрытия, через которое проходят трубы отопительной системы, и его учуяли живущие этажом выше. Затем дымок закурился в замочной скважине, наполняя общий коридор запахом гари.
Безобидный по первости, он встревожил живущих наверху. Сбежались, стали стучать к Торопыгиным. Постучались, не надеясь особо, что кто-нибудь отзовется. Знали: и Любовь Ивановна, и Сергей Андрианович — на заводе, а ребенок гостит у бабушки. Постучались, а потом взялись за лом и сняли дверь с петель.
Когда приехали пожарные, огонь уже был укрощен. Правда, беды успел наделать много. От жара в наглухо закрытом помещении потрескались оконные стекла и штукатурка, оплавилась электропроводка, сгорели платяный шкаф, комод и все, что в них было. Сиротливо стоял обуглившийся скелет кровати, вместо гардин висели лохмотья пепла.
Инспектор пожарного надзора, худой, с болезненным лицом, старший лейтенант Дедюхин, простуженно кашляя, обошел комнату и придирчиво осмотрел остатки вещей. Настроение у него было скверное, хотя никакой вины пожарников в опоздании не было.
У комода с уцелевшими нижними ящиками задержался. Склонив по-птичьи голову, он смотрел на оплавившиеся провода, на розетку, укрепленную над комодом, и раздраженно хмыкал. «Ну и народ, — думал он, — хоть кол на голове теши».
В дверном проеме, испачканная сажей, стояла Любовь Торопыгина — молодая, пухлогубая и стройная женщина. Она уже наревелась до отупения и теперь только моргала, слушая, как хрустят под сапогами старшего лейтенанта осколки стекла и угли. За ее спиной толпились и гомонили соседи.
Старший лейтенант обернулся к Торопыгиной, зло открыл рот и зашелся в кашле.
— Эк его, — жалостливо подумала Торопыгина.
Дедюхин, хоть и кашлял до слез, заметил сочувственный взгляд Любови Ивановны. Пересиливая зуд в горле, он закричал:
— На комоде щи варите, да?
Сапог Дедюхина ткнулся носком в лежавшую на полу электроплитку. Из нее вывалился огнеупорный кругляшок с лабиринтом для спирали, и, крутнувшись, лег в мокрый бумажный пепел.
Торопыгина, отмахиваясь, как от наваждения, растерянно возразила:
— Бог с тобой, кухня есть. Так, если чаю когда...
— Чаю? — глотая угарный воздух, сипло спросил Дедюхин, — чаю? А выключать плитку Пушкин будет? Э-эх, Торопыгина... Торопыга ты и есть.
Укорив виноватую, он пошел к соседям писать протокол.
Документ получился предельно сжатым и категоричным.
— Вот заплатите сотни три за ремонт... Что касается сгоревшего имущества... Сами виноваты, с себя и спрашивайте, — сказал Дедюхин, расписываясь в протоколе.
Задиристая Любовь Ивановна лишилась способности что-либо понимать.
— Да ты очумел, пожарник? — вскипела она. — Или от простуды мозги раскисли? Не виновата я. Все проверила, когда уходила.
Одни сочувствовали и старались успокоить в меру своих сил, другие молчаливо пожимали плечами, осуждая в душе ее беспечность. Ведь всех могла спалить.
Были и третьи. Вроде Нюськи Гавриловой. Эта не утруждала себя раздумьями.
— Квартиру новую захотела, вот и подожгла, — заявила Нюська.
Любовь Ивановна едва не бросилась на нее с кулаками. Ну и ведьма, ну и ведьма! Ишь, как повернула.
— Откуда у вас такие данные? — спросил Нюську старший лейтенант Дедюхин.
Но та, вильнув бедрами, скрылась в своей коморке. Любовь Ивановна объяснила:
— Комнатешка — десять метров. Давно просим. С ребенком ведь. Все обещают, а не дают. Ну, я в сердцах и ляпнула как-то: «Спалить бы этот улей — враз дадут».
На другой день Торопыгина побежала в милицию, потом в прокуратуру, потом опять в милицию. Но доказать ничего не могла. Что тут докажешь? Дело ясное: квартира была заперта, ключ в тайнике, под обивкой двери... Комод обуглился сверху. Тут же розетка, плитка электрическая.
Но Торопыгина пришла еще раз. Начальник горотдела вызвал Дедюхина и следователя лейтенанта Бригова. Дедюхин кашлял и ругался на Торопыгину («Ходит, людей отрывает от дела»). Бригов, молодой и остроглазый лейтенант с улыбчивыми ямочками на щеках, слышал об этой истории впервые и потому с детским любопытством ловил каждое слово Любови Ивановны.
— Да не включала я тогда плитку! На фига она мне, если я в столовке пообедала? Все скажут. Даже Нюська Гаврилова.
Когда Дедюхин, досадливо морщась, пытался остановить ее («Бросьте, бросьте, Торопыгина»), Захар Бригов положил ему руку на плечо, попросил:
— Помолчи, Павел, дай послушать.
Начальник горотдела с удивлением посмотрел на Бригова и, словно вспомнив что-то, сказал:
— Товарищ Бригов, возьмитесь-ка за это дело, разберитесь как следует.
Когда он это сказал, Торопыгина разочарованно пропела: