Денежная Яма была бумажником, сделанным из губчатого материала, который буквально впитывал в себя денежные купюры и мелочь, а затем расплющивался в кармане. Идея была революционной. Она пришла ему в голову, когда он пытался спрятать руку Барби в коре мертвого, мокрого от дождя дерева.
– Смотри, – Таппер сунул в Яму несколько четвертаков и однодолларовых купюр, а затем расплющил ее кулаком, – она будет розового, зеленого, красного или коричневого цвета. Я сам разработал этот материал. Он на сто процентов биоразлагаем, и его можно полностью компостировать.
Элизабет схватила его изобретение и засунула за ворот оранжевого тюремного комбинезона, который попросила Таппера купить в тюрьме, чтобы она могла носить его дома.
Он рассмеялся:
– Это не сработает. Ты даже лифчика не носишь.
Элизабет опустила Денежную Яму в комбинезон и продолжила есть лапшу. Та провалилась куда-то в область промежности, откуда по-мужски выпирала. Таппер гадал, как долго останутся у нее эти тюремные повадки. Элизабет пробыла в тюрьме всего три дня. Каждый раз, когда его жена уходила и возвращалась, ему казалось, что она экспериментирует с новой личностью: ласковой Элизабет, отстраненной Элизабет, голодной Элизабет, угрюмой заключенной Элизабет. У Таппера были новости, но он не хотел их сообщать, пока жена не обратит на него внимания.
– Почему бы нам не пойти и не отпраздновать твое освобождение? – предложил Таппер. – Сейчас необыкновенно тепло для этого времени года. Мы можем пойти в тот бар, что находится в парке.
– Хорошо, – согласилась она, – только мне для начала нужно будет вымыть ноги.
Был вечер пятницы, и в баре было полно народу.
– Принеси водки, – скомандовала Элизабет, выбирая грязный, только что освободившийся столик в углу, – целую бутылку.
На ней все еще был оранжевый тюремный комбинезон, и люди на нее таращились. Один мужчина даже показал ей большой палец.
На полпути к барной стойке Таппер обернулся, желая убедиться, что его жена все еще там. Элизабет отвернулась, любуясь видом из окна. Паромы курсировали от Манхэттена до Бруклина и Стейтен-Айленда, а некоторые устремлялись дальше, оставляя за собой пенистые белые следы. Вдалеке символически возвышалась зеленоватая статуя Свободы. Солнце стояло низко, заливая серебристые здания и темную воду золотым светом.
Нервозность Таппера приводила ее в беспокойство. Лодки вызывали тревогу.
Осталось потерпеть еще немного.
Таппер принес водку и две рюмки к их столику.
– Исландская! – восхитилась Элизабет. – Идеально.
Он обратил внимание на сообщение из Исландии, лежавшее поверх стопки писем, и на особый интерес богатого исландского коллекционера к освобождению Элизабет. Таппер наполнил обе рюмки, напомнив себе, что должен кое-что сказать, пока его голова еще была ясной и он не начал везде блевать.
– Полагаю, туда ты и отправишься теперь – в Исландию?
Уголки губ Элизабет опустились еще ниже, и она отшвырнула свою рюмку.
Таппер понимал, что загоняет ее в угол, но он устал от театральных выходок жены и от того, насколько полно она отдавалась своей работе. Она не спрашивала об
Он опрокинул рюмку и налил себе еще.
– Меня наградили стипендией Макартура, – сказал наконец Таппер. – Мне позвонили вчера вечером.
Глаза Элизабет расширились:
– За «Охоту»? Это ведь была совместная работа.
Таппер хмыкнул. Конечно, она была уверена, что наградят ее.
– Говорят, это за мой «дизайнерский потенциал». Теперь им интересно, каким будет мой следующий проект.
Элизабет выпила две рюмки подряд и налила себе еще. В гавани гудел паром со Стейтен-Айленда. Она недооценила его. Она всегда недооценивала его.
– Я никуда не поеду, – сказала она, тотчас принимая решение.
Таппер отодвинул рюмку:
– Но я хочу, чтобы ты поехала. Я хочу делать одни вещи, ты хочешь делать другие. Будет лучше, если ты поедешь.
– Нет. – Элизабет решительно стиснула желтые зубы и скрестила руки на груди. Наконец это чувство –
Наверное, ее мама была права. Шай должна была отказаться от настольного тенниса и записаться на занятия по гончарному делу. Как только начался новый сезон, мистер Стреко стал совсем другим. Он слишком серьезно относился к настольному теннису, словно они готовились к олимпиаде. Тренировки проходили каж-дый день, и говорить разрешалось только мистеру Стреко и капитанам. «Настольный теннис – это игра, в которой, как и в шахматах, важна концентрация», – сказал он. Разговоры отвлекали игроков. Иногда Шай забывалась и задавала учителю вопрос или хихикала и делала самоуничижительное замечание о своей неуклюжести. Стреко только качал головой и отворачивался.
