– Червя. – Курт осмотрел рыбину, брезгливо поморщился и сплюнул на землю. – Только не червяных размеров.
– Это, судя по всему, и есть некое подобие червя. Нечто среднее между рыбой и земноводным. Однако в пищу этот вид не годится, мясо его отдаёт тухлятиной и, скорее всего, содержит токсины. – Медведь размахнулся и швырнул червеобразную рыбину в воду. – И таких здесь немало, только описать их и классифицировать некому. Ладно, давай работать. Рыбу надо разобрать, из полосатых ершей сварить уху. Снежанка этим займётся. Остальное рассортировать, выпотрошить, камбалу ещё и почистить.
Уха, сдобренная горстью разваристой ячменной крупы, которую Медведь назвал перловкой, оказалась вполне съедобной. Крупа сохранилась ещё с тех времён, когда декабриты торговали с октябрём на ярмарках. Расходовали её бережно, но, несмотря на экономию, запасы перловки в кочевье, так же, как и прочих импортированных из осени товаров, подходили к концу.
Уху потребляли под мутную, шибающую сладковатым духом жидкость, которую Медведь назвал клюквенным самогоном. Она оказалась в несколько раз крепче октябрьского шнапса, у Курта с трёх глотков закружилась голова и растеклась слабость в коленях.
Фрол затянул декабрьскую песню, тягучую и надрывную. Снежана подхватила, её голос, глубокий, грудной, слился с хриплым баритоном Фрола. Медведь принялся басом подтягивать, и Курт сам не заметил, как втянулся и стал повторять за ними звучные, певучие декабрьские слова.
– Вьетер глою ньебо кроит, – старательно выводил Курт, – вьихры сньежныи крутья.
Внезапно он почувствовал, что знает, о чём песня. Знает, несмотря на то что не понимает в ней ни слова. И местный ветер, задувающий с моря и с посвистом метущий злую белёсую позёмку, и бурые, насупленные, застившие небо облака были такими же, как на далёкой, полтораста лет назад покинутой предками родине.
«Поздравляю, – с сарказмом сказал себе Курт. – Ты, кажется, поверил в родину предков. Предсказания Снежаны стали сбываться. Ты, приятель, становишься агностиком».
Месяц прошёл со дня окончания последних торгов, а Франсуа Мартен, по утрам отрывая листок перекидного календаря, всякий раз подсчитывал, сколько осталось до следующих. Сбивался, бранился молча и вслух, пересчитывал и с проклятиями плёлся на утреннее построение.
– Что с тобой, лейтенант? – несколько раз подъезжал с вопросом Антуан Коте, критически разглядывая похудевшего и осунувшегося Франсуа. – Хандришь, что ли? Давай вечерком зарядимся чем-нибудь покрепче, да и махнём во вторую декаду по девкам. Возьмёшь ту, ядрёную, как её, Софи, настоящая чертовка и по тебе сохнет. Проведёшь бурную ночку, хандру как рукой сотрёт.
Франсуа отнекался раз, второй, на третий махнул рукой и велел запрягать. У маркитанта из соседнего кочевья взяли три галлона ячменной водки в обмен на годовалого жеребёнка, растолкали вечно пьяного Дюжардена, дали опохмелиться, усадили на козлы, и крытая брезентом повозка понеслась по Ремню на запад.
Трое суток безостановочно, меняя друг друга на козлах, тряслись по дорожным ухабам и рытвинам. Апрельская земля пробуждалась от зимней спячки, на полях начиналась пахота. Крестьяне кочевий первой декады вереницами гнали по полям запряжённых в плуги коней, пройдя поле, откочёвывали к следующему. Вторая декада боронила, третья потом удобряла, подготавливая почву для майской посевной.
Картина была обыденной, привычной для глаза, заурядной. Франсуа тоскливо разглядывал цветастые сарафаны и платья боронящих наравне с мужчинами крестьянок и постоянно возвращался мыслями к февральской девушке по имени Хетта. До сих пор разменявший третий десяток лейтенант думать не думал, что он, жёсткий, резкий и изворотливый прагматик, способен вот так – влюбиться с первого взгляда. И не только с первого, но, возможно, и с последнего тоже, кто знает, придётся ли ещё раз увидеть стройную тёмно-русую февралитку. А если даже придётся, то что с того. Выкрасть девушку? Вырвать из зимы, отбить у родни, возможно, у жениха или друга. Забрать в апрель, жениться на ней. Даже если она согласится, что дальше? В апрельском боевом кочевье женщин нет, не положено, а значит…
Франсуа не додумал, лишь заскрипел зубами от бессильной ярости. Проклятье. Горбатиться на полях он не станет, ишачить в забоях тоже. Он умеет только одно: командовать солдатами. И получается, что выхода нет, не бежать же ему в февраль.
Кочевье, куда они к концу третьего дня, наконец, прибыли, называлось Провансом. Слово ничего не означало, так же, как множество других, которыми апрелиты именовали свои кочевья – Бретань, Бургундия, Нормандия, Эльзас, Шампань… Аббат Дюпре уверял, что названия эти древние, и дали их согласно завету господню очень давно. На вопрос, как давно, Дюпре традиционно отвечал: испокон веков.
