Код Адольфа Гитлера. Апрель полностью

В полдень Магда ушла к фюреру. К Гитлеру она стремилась, как весенняя трава к солнцу, и несмотря на то что с того момента, когда она переставила свои ноги по ступенькам бункера, ведущим вниз, прошло три дня, фрау Геббельс чувствовала себя замурованной в горестной безысходности. В жизни Магда видела одно трагическое разочарование, она не могла смириться с тем, что её семья рискует попасть в руки к русским живыми, но фюрер не хотел покидать Берлин, и им пришлось с этим смириться. Ослушаться Гитлера им и в голову никогда не приходило, ибо он для них был примером для подражания, путеводной звездой к благополучной жизни. Ни один день апреля не проходил без попытки фюрера настойчиво уговорить её взять с собой детей и уехать вместе с мужем из Берлина, но она и Йозеф давно решили ни при каких обстоятельствах не оставлять любимого фюрера. Как ни старался Гитлер облагоразумить Магду, внушить ей ложные надежды – всё было бесполезно, фюреру лишь оставалось восхищаться такой безрассудной преданностью. Пока на фронтах шла война и Гитлер находился в своих Ставках, в его отсутствие фактическими хозяевами Берлина были Геббельсы. Эта семья не раз доказывала фюреру свой фанатизм, и в рейхе все это знали, видели и воспринимали за непреложный факт. С января этого года фюрер находился рядом с ними, и в беседах с ним они говорили, что умрут, если это понадобится. Берлин был местом их власти, здесь же они решили окончить свой земной путь в том случае, если Третий рейх рухнет в пропасть поражения. Фюрер заклинал Магду беречь нервы и не терять головы и временами заигрывал с её ребятишками, показывая, как он ценит эту семью. Где бы ни находился Гитлер, там поблизости была и Ева. Пассия фюрера также советовала Магде позаботиться о будущем детей и вместе с ними покинуть Берлин, но все её слова разбивались о ледяную решимость женщины, затмившую в ней материнский инстинкт.

Сам Геббельс в это время находился в своей комнате, дверь в неё оставалась приоткрытой, рядом был Раттенхубер и всё слышал, о чём вслух размышлял гауляйтер Берлина. В основе своей это были резкие слова, изобличающие Геринга в измене делу национал-социализма, но все его мысли были направлены на эффект перед историей.

– К сожалению, мы живём в такое сумасшедшее время, что человеческий рассудок совершенно сбит с толку. Одно за другим на нас наваливаются дурные известия. Иногда спрашиваешь себя с отчаянием: куда всё это должно привести? Вот и этот Геринг со своим дурацким ультиматумом. Жирная свинья! – начал ругаться Геббельс. Он шагал из угла в угол, размахивал руками, будто был на митинге НСДАП. – Я всегда предупреждал фюрера, чего стоит Геринг. Мало того, что он проиграл воздушную войну, отдал небо и города рейха на растерзание вражеской авиации, эта свинья, которая всегда выставляла себя главным помощником фюрера, теперь не имеет мужества быть рядом с ним. В дни триумфа он каждый раз прилизывался к славе фюрера, а сейчас сбежал от него, как последний трус. Борман правильно сделал, что исключил борова из рядов истинных борцов нашей партии.

С этой фразой, пришедший в нервное возбуждение Геббельс схватился за спинку стула и ударил им об пол. Немецкое качество не подвело, стул остался цел.

– Надо же! Он хочет сменить фюрера как главу государства. Никогда жирный боров не был по-настоящему одним из нас, в душе он был всегда слабым и предателем. Зато какой исторический пример подают находящиеся в бункере! Мы останемся верны фюреру до конца. Смерть нас не пугает. Я и Магда смотрим на смерть как на возвращение, как на один шаг в нашем непрерывном развитии. Она для нас является вдохновляющей музой, счастьем, так как, умирая за наше движение, мы перестаём быть смертными. Это послужит для нас последней чертой нашим делам, станет подвигом, примером для подражания. Наша смерть обессмертит нас в будущих поколениях.

Слушая гневные пассажи своего отца в углу комнаты, сидело шестеро детей.

Присутствовали: Геббельс, Борман, Кребс, Бургдорф, Аксман, Н. Белов, Фосс, Хавель, Лоренц, Гюнше, Линге, Вейдлинг и Монке.