Продолжительное заключение в замкнутом пространстве действовало Бруку на нервы. Что делать? Он не знал. Кому жаловаться? Вопрос абсурден, если не смешон. Но всё-таки что-то произошло, изменения не заставили себя ждать. В тюрьме гестапо с ним в высшей степени стали обращаться корректно, не били, не лишали сна, не вызывали на допросы и не подвергали унижениям. Полнейшая изоляция даже пошла ему на пользу, но еврей знал, что всё это обманчиво, достаточно одного лишь щелчка пальцев Мюллера – и бедная шея Брука ощутит на себе, как, рассекая пространство, с визгом дотрагивается до неё стальной нож гильотины. Что потом? Вечная темнота.
От этих жутких предположений Брук поёжился, но быстро с этим справился, так как сегодня – это пока не завтра, и «птице в золотой клетке» пришлось пока покориться своей участи. Находясь сейчас узником в одиночной камере, мог ли Брук предположить, что именно его «благодетель» совсем недавно уничтожил всех евреев в концлагере Освенцим, да если и знал бы, что это могло изменить в его положении? Ровным счётом ничего. Временно, но Мюллер даровал ему право на жизнь, а что будет потом, когда он станет не нужен, Брук боялся и предсказать. Проникнутые льдом слова Мюллера, кем были произнесены вчера, не выходили из головы Брука. Он знал, как безжалостен Мюллер к нему, но своим коротким умом не мог постичь, что за эти дни могло произойти такое, заставившее группенфюрера в последний момент переменить своё мнение о нём. У Брука пока было время поразмышлять над этими неразрешимыми вопросами. Он понимал, что его арест не есть ещё конец мечты о свободе. Как честный человек он выполнит то, что от него требуют эти изверги, и будет освобождён. Кэт не оставит его в застенках гестапо, она придёт за ним, она не бросит его! Дальнейшие раздумья Брука прервали голоса, что доносились из коридора. Гестаповцы явно что-то затевали. Предчувствуя, что идут именно к нему, он привстал. И не обманулся в своих тревожных ожиданиях. Железная дверь камеры распахнулась, и на пороге появился Зигфрид. Эсэсовец вошёл в камеру один, тихо. Брук ощутил это, на душе полегчало. Прикрыв дверь, он заинтересованно уставился на еврея.
– Хайль Гитлер, еврей! – с иронией в словах произнёс Зигфрид.
Брук с опаской отнёсся к такому пассажу.
– Как тебе условия содержания? Можешь не отвечать. Вижу, что мягкие, в первую очередь для тебя. Попался б ты мне ещё год назад, и разговор был бы другой, но не всё зависит от меня, да и время не то. Условия твоего содержания здесь изменились, сам шеф едва ли не каждый час справляется у нас о твоём самочувствии.
– Спасибо за милосердие!
Понял ли он сам, что произнес, но глупость Брука сработала на совесть.
– Милосердие? – вопросил Зигфрид, удивленно повёл бровью и… заржал.
Такая реакция громилы испугала еврея, да и Зигфрид, резко перестав зубоскалить и сделав шаг к нему, сказал:
– О чём ты, приятель?! Оно не присуще нам и чуждо нашей идеологии. Вообще, если хочешь знать, на роду у меня написана необоримая жестокость к таким, как ты. Ты есть расово неполноценный элемент, на твоём племени навечно скреплена кровь невинно пострадавшего Христа, но сейчас я преисполнился чувством долга, мне всё равно кто ты и как солдат я готов делать то, что прикажет группенфюрер. Честно говоря, я и сам теряюсь в догадках, чем ты можешь быть полезен папаше Мюллеру, но с тобой приказано обращаться хорошо. Ты, к слову сказать, счастливчик! – хлопнув по плечу Брука, сказал Зигфрид. Повернувшись к заключённому спиной, что евреем было расценено как хороший знак доверия, Зигфрид закурил. В камере две минуты повисли тишиной.
