«Он написал Акулине письмо самым четким почерком и бешеным слогом, объявлял ей о грозящей им погибели и тут же предлагал ей свою руку. Тотчас отнес он письмо на почту, в дупло, и лег спать весьма довольный собою».
Все было спокойно, ясно. Погода отвратительная, то есть прекрасная. Каждый день — перед обедом — и еще вечером (в темноте, ветки хлещут по лицу, луна летит следом) — прогулки верхами в Лучинник или в Казаринскую рощу… Никогда еще не чувствовал себя таким бодрым. Даже нашел в себе силы взяться за Онегина — Онегин, сказать по правде, осточертел, но из самолюбия, из упрямства он все ж докончил его.
И весьма кстати: она в письме своем требовала, чтобы приезжал срочно.
Не выпустили. Холера — мерзость. За себя не боялся ни минуты; холера была не страшней турецких пуль. Не страшней — ему, мужчине…
Ну да ничего… Ничего? Все из рук валилось. Так…
В один из вечеров — обычно Миронов в это время уже приходил с работы и приносил с собой купленную по дороге выпивку, но тут почему-то задержался, — в дверь его квартиры позвонили. Саша и Лева, разумеется, не собирались открывать, об этом у них была договоренность с хозяином: не открывать никому и ни под каким видом и на звонки телефонные тоже не отвечать. За те дни, что они прожили у Миронова, в дверь звонили несколько раз, но не настойчиво, сразу уходили. А этот звонок был настойчив. Саша и Лева вмиг почувствовали себя совсем беззащитными. Саша как раз только закончил красить волосы (это надо было делать часто, чтобы шевелюра выглядела естественно), и он был по пояс раздет, а голова у него была взъерошенная и мокрая. Лева варил макароны, а Черномырдин увивался вокруг него. Звонок был очень настойчив. Потом дверь задергалась так, что цепочка чуть не выскочила из гнезда. Саша и Лева очень испугались: это могла быть беглая жена Миронова, которая обругает их и выставит восвояси. Саша кое-как вытерся полотенцем. Они стали поспешно хватать свои шмотки и заталкивать в дорожную сумку. Дверь вновь дернулась, и, парализованные ужасом, они услыхали:
— Откройте! Милиция. Выход был только один.
— Алло? — сказал Большой, с неохотою отрываясь от ноутбука.
— Я хотел поинтересоваться, — сказал Издатель довольно робко, — как там у вас продвигается со стихами…
Большой понял, что Мелкий гнусно, по-бабьи, нажаловался на него Издателю. Ему захотелось дать Мелкому в глаз. Но что-то его останавливало — быть может, то, что кулак его был в полтора раза больше, чем голова Мелкого?
— Со стихами у нас все в порядке, — ответил Большой. — У нас вообще все в порядке.
Завершив разговор, он повернулся к Мелкому и хотел сказать, что он о нем думает, но Мелкий дернул его за руку.
— Они опять здесь! Те двое… Ты же дал им автографы. Двое вошли и сели за соседний столик. Они были такие… с налетом чего-то классического в глазах…,
— Не смотри на них. Делай вид, что ты их не замечаешь.
— Нет, ради бога! Это слишком страшно. Сотри это. Их нет.
— Я сотру. Но они есть.
Двое поднялись и подошли. Один из двоих робко протягивал Большому книгу.
— Простите, пожалуйста, — сказал он, — можно еще один автограф? Для моей жены.
— Плохо. Очень плохо. Твои все Подмосковье усеяли трупами, как хорьки в курятнике, а где результат?
— Будет.
— Я тебе дал трое суток, а прошло больше двух недель. Очень плохо.
— Профессор очень умен, а Спортсмен дерзок. Я их недооценил.
— А я, похоже, тебя переоценил… Ладно, успокойся. Коней на переправе не меняют… Что твои докладывают? Контакт был?
— Не было. (Агенты не делились своими предположениями и подозрениями с высшим начальством, а, как водится, докладывали, что все под контролем и операция идет по плану.) Я убежден — они ничего не поняли.
— Кто ничего не понял? Твои агенты или Спортсмен с Профессором?
— Те и другие.
— Ну-ну… А ты сам как думаешь — кто
— Выбор-то не так уж велик…
— Но ведь
— Не может. Ты пойми: если пророчество сбывается — значит,
— Мы не дадим России погибнуть. Мы позаботимся о ней… Слушай, а ты не допускаешь, что
— Не-ет… Этот — наш с потрохами… И тем менее
