Подростка звали Эмад. После короткого препирательства с отцом – тот выглядел лет на шестьдесят и, похоже, помнил синагогу Муса Ибн Маймон – он заявил, что может меня к ней провести. Эмад пошел со мной и минуты через две привел меня в то самое место. Я представлял, что увижу здание, которое чем-то напомнит мне о Маймониде, но вместо этого увидел каркас без крыши – каменные стены, комнаты, заваленные мусором. Я щелкал камерой, когда возник некий человек в розовой рубахе и строгим военным тоном велел мне прекратить съемку. Я убрал фотоаппарат, а когда мужчина исчез за углом, проскользнул внутрь и оказался в помещении, которое некогда было залом синагоги. Какой-то молодой человек взгянул на меня через голубоватые солнечные очки. Он сказал, что его зовут Мухаммед и он руководит реставрацией здания. Мухаммед вызвался мне все показать. «Вот это
Там была целая бригада рабочих подростков. Один из них, мальчишка лет четырнадцати, не старше, в резиновых сапогах и медицинских перчатках, заляпал меня краской и, обдавая брызгами, прошлепал мимо, сильно позабавив приятелей. Обнажив почерневшие зубы, он приветливо улыбнулся, положил доску, которую тащил, поклонился и с преувеличенной вежливостью потряс мне руку. «Добро пожаловать!» – сказал он по-английски, и так как его английский этим исчерпывался, указал на свою застиранную белую майку и представился.
– Муса Ибн Маймун, – сказал он, и его приятели покатились со смеху.
Книги не стало. Маймонида не стало. Его народа не стало. Не осталось ничего, кроме стены, опоясывающей пустые комнаты. Осталась пустота.
Оказавшись по ту сторону границы между Сирией и Турцией, торговец сырами с семьей через полчаса добрался до Александретты, турецкого пограничного города на берегу Средиземного моря.
В центре города стояла лавка торговца одеждой, которая служила перевалочным пунктом для евреев, перебирающихся в Израиль. Заправлял ею человек, которого мы назовем Исааком Сило; он работал агентом разветвленной сети, которой управлял из Иерусалима так называемый Отдел Алии, родственный разведывательной службе Моссад. Алия дословно переводится как «восхождение» – поэтический еврейский термин для обозначения иммиграции в Израиль. Этот отдел, занимающийся в равных пропорциях разведкой и перемещением людей, отвечал за то, что государство, которому исполнилось всего девять лет, считало причиной своего создания и гарантией дальнейшего выживания – воссоединение всех евреев.
За этой высокой целью лежали «практические мелочи», связанные с переправкой из страны в страну десятков тысяч людей. Агенты фрахтовали суда и нанимали самолеты, сажали иммигрантов в автобусы и поезда, оплачивали их проезд, снимали для них номера в гостиницах, обманывали местные власти, подделывали паспорта, подкупали полицию, переводили деньги на банковские счета министров многих стран, сотрудничали с контрабандистами и уголовниками и вообще делали все необходимое, чтобы побыстрее перевезти евреев из диаспоры в их новый дом – Израиль.
В те первые годы секретные инструкции порой передавались от руководителей к иммиграционным агентам по израильскому радио в виде песен по просьбе радиослушателей. Израильтяне часто платили за евреев валютой: болгары брали за душу пятьдесят долларов, венгры – триста. «Мы открыли в Швейцарии банковские счета для марокканских министров. Йеменские султаны предпочитали доллары наличными. Румыны, те тоже больше любили наличку», – вспоминал о тех годах Шломо-Залман Шрагай, бывший главой Отдела Алии. «Это были безумные действия в безумное время», – слова другого агента. В 1957 году, когда Фахам с семьей остановился перед лавкой Сило, этим крошечным элементом системы, управляемой Отделом Алии, поток приезжающих евреев уже пошел на убыль, если сравнивать с первыми годами иммиграции, но не иссяк.
