Он никогда еще не видел Терезии Вигант и сейчас рассматривал ее с таким вниманием, какое выпадало на долю всех тех, в ком он чувствовал способность стать рычагом, который он, отец Ксавье, мог бы использовать в нужный момент. Никлас Вигант изменился: его лицо за пятнадцать лет, минувших с их последней встречи, покрылось морщинами и осунулось; живот стал выпирать заметнее; седых волос теперь было больше, чем черных. С изумлением отец Ксавье понял, что перед ним уже не тот человек, с которым он в свое время наладил цепь снабжения, где в выигрыше оставались все: якобы тщательно отобранные испанские поставщики, выступающий от их имени немецкий торговец, архиепископ Мадрида, его брат… И теперь, глядя на стоящего перед ним человека, отец Ксавье понял, что дважды подумал бы, прежде чем организовывать с ним продажу воды в пустыне.
– С вами хочет говорить какой-то доминиканский монах, господин, – объявила служанка.
Никлас Вигант обернулся. Сначала он смотрел перед собой, прищурившись. Затем его глаза широко распахнулись. Он заторопился к гостю с раскрытыми объятиями, но неожиданно остановился и уронил руки.
– Не может этого быть, – воскликнул он. – Отец Ксавье? Не верю своим глазам! Сколько лет, сколько зим! И нисколечки не постарели, клянусь! Бог ты мой, что привело вас к нам в Вену? Давно приехали? – Никлас Вигант снова раскрыл объятия, чтобы, как встарь, похлопать отца Ксавье по спине, а затем, обмениваясь рукопожатием, с такой силой сжать ему руку, чтобы на запястье проступили жилы, но в последний момент испугался своего порыва. Руки его бессильно упали. – Вы выглядите таким… достойным человеком. К тому же на вас опять эта черно-белая сутана, как и прежде.
Отец Ксавье положил конец неловкой ситуации, заведя руки за спину и склонив голову.
– Пятнадцать лет прошло, господин Вигант, – ответил он и ощутил гордость от того, что говорит почти без акцента. – А я по-прежнему тот, кем был и быть всегда хотел, – простой вассал святого Доминика.
– Усы и борода, – сказал Никлас Вигант. – Вот почему я вас не сразу узнал.
Отец Ксавье кивнул. Поросль на лице и для него самого была необычной. Он оставил узкие и острые, как лезвие ножа, усики над верхней губой; а под нижней губой, на подбородке, торчал пучок волос толщиной в большой палец, похожий на крабью клешню. У большинства людей такая бородка из-за нервного подергивания становилась жесткой, лохматилась и торчала внизу подбородка. Отец Ксавье не был склонен к нервному тику, однако был наблюдателен во всех отношениях и потому достиг подобной жесткости благодаря старательному использованию смальца. Он знал, что нет ничего более странного для лица монаха-доминиканца, нежели такое вот естественное «украшение», а потому девять из десяти человек ничего, кроме нее, не заметят и запомнят только ее, а не черты лица. В конце концов он отпустил ее для одного-единственного человека – мужчины на троне кайзера в Праге, чьим посредником перед Господом он некогда был. Отец Ксавье надеялся, что бородка сумеет ввести его в заблуждение.
Он никогда не задавался вопросом, почему так боится этого человека. Отец Ксавье не спрашивал, а анализировал и, поскольку тщательный анализ не помог ему разгадать сию загадку, просто постарался забыть об этой проблеме. Возможно, ответ заключался в том, что кайзер Рудольф боялся его, отца Ксавье (и поэтому его ненавидел), как никого другого на всем свете. Зачем же еще больше путать такого человека? Насколько сильнее может стать его страх? Отец Ксавье смутно догадывался, что, когда речь заходила о его собственной персоне, кайзер Рудольф, некогда с воплями улепетывавший в свои покои от детей и пожилых женщин, превращался в загнанного в угол зверя. Даже слабая мышь вступает в бой, если у нее не оказывается другого выхода. Впрочем, подобное поведение было так чуждо отцу Ксавье, что по-настоящему он понять его так и не смог, а потому снова подумал: «Человек боится больше всего того, что ему совершенно чуждо».
– Надеюсь, я не слишком не вовремя.
– Разумеется, нет, разве вы можете быть некстати? Оглянитесь вокруг: правда ведь, это большой и красивый дом? А знаете, какими деньгами я за него плачу? Дублонами, мой друг, испанскими дублонами. Пойдемте же, я хочу познакомить вас со своей женой.
Терезия Вигант скорчила приличествующую случаю любезную мину радушной хозяйки дома. Она скромно присела, но ее глаза быстро и жадно ощупывали фигуру отца Ксавье. Он улыбнулся про себя.
–
– Вы и вправду монах-доминиканец? – подозрительно уточнила Терезия Вигант.
Отец Ксавье, столкнувшись с такой неучтивостью, и бровью не повел.
– Телом, сердцем и душой, драгоценнейшая, – ответил он.
– Да славится Господь на небесах. Отец Ксавье, добро пожаловать в этот дом. Божий человек здесь так же необходим, как вода для брюквы.