Монах-доминиканец смотрел на фигуры, склонившиеся под тяжестью возраста, дорогих материй и ювелирных украшений, в чьих руках лежал выбор следующего вождя христианства и из чьего круга он должен был появиться. Он не чувствовал ничего, кроме угнетенности. Один вечер в обществе кардинала де Гаэте открыл ему, как сильно данное событие зависело от подкупа и шантажа и как мало святости будет заключаться следующие несколько дней в Священной коллегии. Отец Эрнандо считал себя прожженным циником. Однако по сравнению с большинством других людей, за которыми закрывались тяжелые ворота, охраняемые швейцарскими гвардейцами, он был просто наивным верующим. Он надеялся, что из всего сарказма и политического заговора в результате получится то, что было важнее, чем когда-либо: выбрать одного из них Папой, который сможет обернуть против зла и ереси величайшее оружие, когда-либо попадавшее им в руки.
«Правда, мы его еще не нашли», – подумал отец Эрнандо и вздохнул. Однако отец Ксавье раздобудет завет Сатаны. Эрнандо ни на йоту не сомневался: тот факт, что Церковь боится крови, не сумеет ни на секунду задержать его брата
Толпа по-прежнему стояла у ворот, в которых исчезли члены Священной коллегии, словно рассчитывая на то, что сможет дождаться окончания конклава. Отец Эрнандо выбрался из сутолоки. Ему еще никогда не приходилось испытывать трудности – ни выслушивая мольбы еретиков о прощении во время болезненных допросов, ни подавая знак палачу, чтобы тот применил еще более жестокие пытки. Громкие вопли горящих заживо и вид поджаривающихся в железных кольцах глыб мяса, в которые превращались тела осужденных в конце аутодафе, никогда не угнетали его. Он выполнял свой долг с чистой совестью, потом молился за души очищенных и переходил к делам следующих правонарушителей. Однако сегодня его переполняли страх и неуверенность, которых он никогда раньше не испытывал. Он представил себе, как отец Ксавье приезжает в Рим с библией дьявола, и, хотя он не имел ни малейшего представления о том, как выглядит завет Зла, тем не менее отчетливо видел серую тень, ложащуюся на город в момент его прибытия. Отец Эрнандо содрогнулся.
Купол собора Святого Петра был открыт: он останется открытым до тех пор, пока не выберут нового Папу.
Отец Эрнандо, спотыкаясь, прошел через леса и мешковину на вечную стройку и, пройдя несколько шагов от входа, упал на колени, сложил руки перед лицом и закрыл глаза. В огромном гулком соборе его шепот раздавался, как шелест невидимых крылышек:
Отец Эрнандо открыл глаза и направил взгляд на фигуру распятого у алтаря. Как если бы он был глупым монахом, а не одним из самых блестящих членов ордена, он надеялся на то, что ему дадут знак и образ на кресте кивнет или улыбнется ему. Но голова Иисуса Христа оставалась опущенной. Его глаза смотрели куда-то в пустоту, мимо отца Эрнандо. и, несмотря на темноту, царящую в церкви, и на большое расстояние, отцу Эрнандо показалось, что он увидел выражение отвращения на вырезанном из дерева лице.
Вечером первого дня собор опустел. Однако в нем оставалось еще достаточно молящихся, ищущих совета и жаждущих сенсаций, так что никому не бросилась в глаза черно-белая фигура, свернувшаяся у колонны, вздыхающая и охающая в своем беспокойном сне. Ночью одинокий посетитель церкви наконец рискнул приблизиться к фигуре, крепко зажал ей ладонью рот и нос и, поскольку она не просыпалась, принялся шарить по карманам в ее одежде. Доминиканцы славились своим умением обращать в серебро свою задачу быть сторожевыми псами Господа, и если один из монахов оказался так глуп, что заснул в церкви, то, значит, сам Бог хотел, чтобы кто-то облегчил ему карманы. Однако вор не нашел ничего, кроме очков, с которыми он не знал, что делать, и поблескивающего серебром распятия, но у него не хватило наглости сорвать его. Рассердившись на бесцельность своих поисков и собственное малодушие, вор повернулся спиной к распятию, чтобы Спаситель не видел, что он делает, вытащил свой член и помочился на рясу ничтожного монашка.