Когда Катька наконец появилась – это произошло гораздо позже, чем рассчитывал Павел, – она почти бежала. У Павла было достаточно времени для того, чтобы осмотреться в маленьком, резко пахнущем козлятнике и найти место, где Бука смог если не укрыться, то по крайней мере не бросаться в глаза. Из-за сильной запущенности козлятник казался меньше чем был на самом деле. Он должен был вмещать всех коз и овец селения, а, судя по запаху, иногда давал приют двум-трем свиньям. В специально отведенном для них загоне копошились куры и поглядывали на вновь прибывших с недоверием, по мнению Павла, вполне заслуженным. Пока Бука сидел в тени копны сена и с надеждой поглядывал на кур, прикидывая, не проглядели ли сборщики сегодня утром хоть одно яйцо, Павлу не оставалось ничего иного, как сидеть сложа руки и ждать. Он нервно ходил из угла в угол и каждые несколько секунд осторожно выглядывал наружу. Сквозь редкую крышу в сарай проникали солнечные лучи, подсвечивали пляшущую пыль и образовывали столбы света, в которых беспокойно, как тень, сновал Павел, становясь незаметным, когда попадал в полумрак между ними. Ему самому казалось, что он совершает путешествие между небом и пеклом, и в мелькающем свете в его памяти всплыли воспоминания о таком же длительном путешествии, приведшем его в конце концов сюда, в этот сарай, с целями, представавшими перед ним в более мрачном цвете, потому что он знал их истинную причину. То путешествие привело его сначала к монастырским воротам в Браунау.
Когда он туда прибыл, ему показалось, что сбылись все его мечты. На пятый день ожидания перед воротами он понял,
Когда шел дождь, он шел непременно в котловине Браунау. Тучи приходили с запада, переваливали через холмы и опускались на земли Браунау, после чего, уже не такие большие, продолжали свой поход на юг и восток через покрытые лесами вершины трех цепей гор. Если они хотели преодолеть это препятствие, им приходилось сбрасывать лишний вес, а на это нужно было время. Если в землях Браунау шел дождь, он, как правило, лил, не переставая, дня два.
«Пять дней, если быть точным», – обреченно подумал Павел. Разумеется, предыдущие несколько недель погода стояла прекрасная – настоящее бабье лето, переходящее в золотую осень, благодаря которой сено на полях сохло само по себе, крупнейшие поселения – Браунау, Адерсбах, Штаркштадт – скрывались под тучами пыли, а на дорогах, соединяющих их с многочисленными деревнями, жарко грело солнце. Пот не просто выступал на теле Павла, а ручьями сбегал вниз во время его путешествия, смывая всю предшествующую жизнь. На мельнице в Либенау он соврал, что родился в Шёнберге, когда ему дали попить воды и спросили, откуда он. В деревне Бухвальдсдорф он назвался новым учеником мельника из Либенау; в Лохау назвал своей родиной Бухвальдсдорф, а в Векерсдорфе – Лохау. И того, что он узнавал у людей в предыдущем месте, где пил воду, оказывалось достаточно, чтобы во время следующей остановки назваться его жителем.
Наконец он очутился у рва с отвесными склонами, отделявшего монастырь и главную часть города текстильщиков от прилегающей территории, ступил на деревянный мост и вообразил, что наконец достиг цели своего долгого путешествия, разумеется, начавшегося вовсе не в Шёнберге. Бывают судьбы, для которых даже такого количества пота оказывается недостаточно, чтобы смыть предыдущую жизнь четырнадцатилетнего мальчишки.
Это и было целью путешествия Павла как в физическом, так и в метафизическом смысле – монастырь Святого Вацлава, построенный на скалах города Браунау и в известном смысле давно уже сам ставший скалистым городом благодаря своим мощным, как у крепости, стенам, башням и бастионам.
Наконец Павел постучал в ворота и объяснил худому старому лицу, появившемуся в маленьком окошке, что он хочет оставить мирские соблазны и посвятить свою жизнь служению Иисусу Христу и приобщению к знаниям (что соответствовало действительности); что ему двадцать лет от роду и что его родители согласны с его выбором (оба утверждения были ложью); что дом его родителей находится далеко от этих мест, а семья слишком бедна, чтобы дать ему пожертвование для монастыря (что опять соответствовало истине); и что он смиреннейше просит дать ему возможность отречься от мира, войти в монастырь и выполнять самую грязную работу, дабы подтвердить серьезность своих намерений. Все эти слова сопровождались улыбкой, чье воздействие Павел впервые узнал в возрасте двенадцати лет, когда его поймали за руку при воровстве в доме помещика, но, вместо того чтобы наказать, толстая кухарка затащила его в темный угол кухни, где он и отработал свою провинность между двух упругих ляжек и одновременно с этим потерял невинность. В двенадцать лет он выглядел на все шестнадцать, точно так же как сейчас, в четырнадцать, легко сходил за двадцатилетнего – очень невысокого и худого для своего возраста, но с лицом человека взрослого, уже много повидавшего.
