Эта улыбка засияла прямо перед лицом монаха, выглядывавшего из окошка, но затем отскочила от него и умерла, так и не успев понять, что произошло.
– Докажи, что дух твой от Бога, – буркнул монах и захлопнул окошко.
Ворота так и не открылись.
За те пять дней, которые последовали за этим событием, мимо Павла прошла целая толпа товарищей по несчастью. Осенью желающих попасть за монастырские ворота всегда было больше, чем в другие времена года: впереди уже маячила зима, батраков помещикам нужно было все меньше, и их наемщики все реже были готовы поделиться запасами с праздношатающимися бродягами, не знающими ни роду ни племени. С тех пор как христианство раскололось и начало усиленно бороться с бедностью именем Того, Кто умер, чтобы принести свету мир, плата за наемную силу значительно выросла; однако осенний сезонный пик желающих наняться на фермы был по-прежнему высок. Молодые люди подобно Павлу прятались от непогоды в жалком укрытии, даваемом аркой монастырских ворот, предлагали небольшие услуги мирским и духовным посетителям монастыря, шумно хлебали жидкий суп, который дважды в день им приносил брат привратник, выслушивали его короткие увещевания и, в общем-то, неплохо доказывали, что их дух от Бога; а лужи, в которых они стояли и сидели, день ото дня становились глубже. В конечном счете все они, за исключением Павла и еще одного юноши, выяснили, что дух их все-таки не от Бога, и сдались.
Второй юноша с самого начала держался особняком от остальных. Со временем они выяснили, что размер его интеллекта не шел ни в какое сравнение с размерами тела. Телосложением он напоминал медведя, и для своих сородичей довольно крупного; но он практически не реагировал на внешние раздражители и ничего не говорил; единственные звуки, вылетавшие из его рта, были звуками отрыжки после супа и храпа в ночные часы. Изредка кто-то решал пошутить, подкрадывался к нему сзади, подносил губы прямо к его уху и орал во всю глотку: «Бу!» Парень от ужаса аж подпрыгивал и ударялся в монастырские ворота, которые хоть и дрожали от такого потрясения, но выдергивали его; затем бедолага сползал на землю и начинал горько плакать. Остальные образовывали вокруг него хоровод, смеялись и кричали «Бу! Бу! Бу!», пока Павел не подходил к ним и не объяснял, что нехорошо так дразнить человека. Толстый парень в это время закрывал голову руками, пытался поглубже зарыться в грязь и ревел в три ручья. Свое объяснение Павел сопровождал такой зверской миной, что возражать никто не рисковал. Он был меньше других, но взгляд его глаз говорил каждому, понимающему молчаливые сигналы, что этот человек, хоть еще и недолго прожил на свете, не привык бросать слов на ветер. Парня оставили в покое, хотя с тех пор к нему прилепилась кличка – Бука. За неимением другой информации, Павел скоро даже в своих мыслях стал называть его так же.
На пятый день, когда они с Букой остались вдвоем, у того случился приступ кашля, длившийся дольше, чем Павел мог задержать дыхание. Когда кашель наконец прошел, могучее тело парня лежало на земле, посиневшие губы на белом как мел лице ловили воздух и всего его бил озноб. Тут терпение Павла лопнуло. Он что было сил заколотил в ворота. Через несколько секунд окошко открылось, и показалось лицо старого привратника. Седой монах, прищурившись, посмотрел на Павла.
– Докажи, что твой дух… – начал он и запнулся. – А я тебя знаю, – буркнул он. – Хорошо, что ты все еще здесь. Твое сердце сильно и полно смирения.
– Я хочу войти, – решительно заявил Павел.
– Эй, полегче… – начал было привратник.
– Я требую разрешения войти, но не ради себя, а во имя милосердия. Я требую разрешения войти, но не мне, а моему бедному другу, которого заберет смерть, если братство монастыря Браунау не найдет способа испытывать наш дух, предоставив нам крышу над головой!
Лицо старого монаха застыло. «Ну вот и все, – подумал Павел, – вот и улетела моя надежда из-за двух необдуманных, сердитых, не вовремя сказанных предложений». Но, как ни странно, чувствуя свою горячность и возбуждение, он наслаждался ими.
Привратник закрыл окошко. Павел развернулся. Бука уже поднялся и прислонился к воротам. Вокруг его глаз легли тени. Он упрямо смотрел в землю.
Ворота монастыря распахнулись, и из них вышли двое монахов. В руках у них были покрывала. За ними шел привратник.
– Наше служение – это служение Господу и Его творениям, – заявил он. – Мы осуществляем его в смирении. Но к смирению прежде всего относится смирение перед ценностью жизни, и потому мы обязаны сообщать, если видим малейшую ей угрозу, и не должны жалеть усилий, чтобы защитить ее. Твой дух крепок, мой мальчик. Вы оба можете войти.
