«Разумеется, не можешь», – подумал Павел. Юноша сопротивлялся, и Павел приказал Буке зажать ему рот. Парень рвался из рук великана и брыкался. Бука надавил посильнее, чтобы не дать ему вырваться. Сила Буки была огромна; для него паренек оказался не более чем истощенным воробушком.
– Нет, – мягко согласился Павел. – Ты ничего не можешь сделать.
Что-то глубоко внутри него кричало, и бушевало, и проклинало его. Он постарался не слышать этих воплей. Бука дрожал все сильнее. Ведь все это время_ он нес труп, чтобы Катька не сомневалась: у них есть средство давления на нее ради спасения которого она была готова раскрыть тайну хранимую целых двадцать лет.
Бука рухнул на землю рядом с убитым им парнем. Его тело сотрясли рыдания. Павел стоял возле него и ничего не мог поделать. Если бы в этот момент пришли крестьяне из деревни и захотели убить его, он бы не стал защищаться. Он подумал об аббате Мартине и о сундуке и неожиданно услышал какой-то звук, идущий из глубин его тела, – песню чистой злой энергии, которую до этого момента слышал только аббат. Она была рядом. Ее действительно было слышно. Она открывалась тем, кто становился ее слугой – ее, лежащей во вложенных друг в друга сундуках, ожидающей своего часа. Этот зов слышали только те, чьи души были прокляты навечно.
Разумеется, для торговцев Праги, главного города Священной Римской империи – Священной
Так говорил Боавентура Фернандес и улыбался.
Агнесс пока так до конца и не поняла, каким образом этому португальцу удавалось зарабатывать деньги. Она была ошеломлена, когда выяснила, как быстро можно натолкнуться на сомнительных личностей, если исследовать деловые связи торгового дома «Вигант amp; Вилфинг» до третьего или четвертого уровня. Ее не утешал даже тот факт, что у других торговых домов дело обстояло ничуть не лучше. Ей казалось, что она вывалялась в грязи.
В один из последних дней Агнесс посвятила в свои планы няню. Она считала, что все в доме постоянно украдкой наблюдают за ней и взвешивают на аптекарских весах каждое ее слово, поэтому почувствовала облегчение, доверив определенную часть наблюдений своей горничной. Та же поставила одно условие: что бы Агнесс ни решила предпринять, она непременно позовет ее с собой. И вот теперь на сундуке в комнате Агнесс, под пристальным вниманием горничной, сидел Боавентура Фернандес, от него сильно пахло розами, как если бы он был маленьким двуногим любовным посланием, и улыбался. У него было гортанное произношение, но говорил он без единой ошибки, а его уверения в том, что он так же свободно владеет еще четырьмя языками, вполне походило на правду. Он не был похож на торговца; вообще-то он выглядел именно так, как люди обычно представляют себе пиратов, которых он элегантно проклинал, и у Агнесс закралось подозрение, что он был знаком с некоторыми из них на таком уровне, который совершенно не исключал обоюдное похлопывание по плечу, совместные попойки и заключение деловых соглашений во мраке очередного притона.
– Вирргиния, – задумчиво повторил Фернандес. – Вирргиния…
– Нужно ли непременно быть англичанином, чтобы тебя приняли в этой колонии?
– Нет, – ответил ей Фернандес. – Но нужно быть идиотом.
– Что вы хотите этим сказать?
Фернандес потянулся за кубком с вином, который поставил прямо рядом с собой, на сундук. Агнесс совершенно не могла отличить хорошее вино от плохого, но полагалась на то, в чем оно хранилось: в глиняных кувшинах или в дорогих стеклянных бутылках, а также на то, насколько трудно до него добраться в подвале дома и какой сосуд самый запыленный. Очевидно, это и было самое лучшее. Уже в конце предварительных переговоров у Фернандеса горели щеки и блестели глаза. Агнесс забеспокоилась бы, если бы знала, что способность заключать выгодные сделки даже в состоянии полного опьянения – одно из главных требований к любому купцу, желающему обогатиться на морской торговле.
– Послушайте, – начал Фернандес, вращая бокал и любуясь налитым в него вином. Он сделал еще один глоток и наконец отставил бокал. – Вы дочь Никласа, моего друга, и к тому же невеста юного Себастьяна. Я хочу быть с вами честен.
