С того места, где умер брат Павел, раздался чей-то горький плач. Бука положил тело товарища себе на колени и покачивался взад-вперед.
Кайзер Рудольф фон Габсбург окинул взглядом место действия, освещаемое высоко вздымавшимися языками пламени над грудой развалин, и пошел на нетвердых ногах к экипажу епископа Мельхиора.
Агнесс сходила с ума от отчаяния.
– Сделай что-нибудь, Киприан, сделай хоть что-то для него! Спаси его!
– Он сделал это ради тебя. – У Киприана онемели губы. – Он заслонил тебя от смерти.
Андрей застонал, глядя то на одного, то на другую. У Агнесс было такое чувство, будто кто-то схватил ее душу и разминал в порошок. Краски так быстро покидали лицо Андрея, что казалось, будто кто-то накрывает его белым платком. Девушка всхлипывала так, что содрогалось все ее тело.
– Сделай же что-нибудь! Он мне нужен! Я люблю его!
Киприан, пытавшийся крепко держать дрожащее тело Андрея, посмотрел на нее. Он почувствовал укол прямо в сердце, от которого у него перехватило дыхание. Вдруг чья-то рука впилась ногтями в его воротник и потянула вниз. Он уставился в широко открытые глаза Андрея.
– Я ее… брат! – выдохнул он. – Она… она… моя… сестра. Я все еще вижу мою маму… мою маму перед собой… между всеми этими стройными француженками… такую большую… такую неуклюжую… и я… я помню, что думал… почти с завистью хотел, чтобы моя мама была такой же стройной, как и они… тогда она была… беременной… она носила под сердцем мою сестру – Агнесс… я не знал…
Его голос затих. Он тяжело дышал, глаза закатились, а рука уже не цеплялась за куртку Киприана.
– Мама, – прошептал он, – ты была уже почти мертва, но, умирая… ты родила Агнесс. Монахи… монахи приняли роды… Павел… он убил Иоланту… но тогда он помог Агнесс появиться на свет… он… он не… у зла другое обличье…
На них упала тень. Агнесс оглянулась. Она видела портреты императора Рудольфа, слышала рассказы о нем и узнала его с первого взгляда. Но это совершенно не тронуло ее. Чудовищная фигура проплыла у нее перед глазами.
– Разрешите мне уйти, – попросил Андрей. Он подарил Агнесс тень улыбки. – Было так здорово… увидеть тебя… сестренка. Теперь… разрешите мне уйти. Иоланта уж ждет меня.
– Тебя ждут живые, а не мертвые, – прохрипел Киприан.
– Это же наш рассказчик, – сказал кайзер. – Как он сюда попал?
– Он умирает! – закричала Агнесс. – Это и есть та история, которую вы хотели услышать? – Ее не волновало то, что за подобное неуважение она может лишиться головы. – Он умрет!
– Нет, если мы этого не позволим. – Кайзер повернулся и крикнул: – Доктор Гваринони!
Человек с лысиной и длинной седой бородой, одетый во все темное, высокомерный и надувшийся, как жаба, вылез из кареты императора, обошел стороной горящий труп и подбежал к ним. Император Рудольф указал на Андрея.
– Это наш рассказчик, – заявил кайзер. – Спасите его, или вас повесят.
Киприан посмотрел на епископа Мельхиора, который все еще сидел на козлах экипажа. Мельхиор кивнул ему с вымученной улыбкой. Киприан кивнул в ответ. Еще ничего не закончилось.
А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь.
Аббат Мартин оказался растерявшимся свидетелем той сцены, когда императору Рудольфу передали библию дьявола. Киприан стоял возле него и незаметно крепко держал за рясу. Незадолго до этого он прошептал ему: «Если вы хотите все спасти, держите язык за зубами». Мартин, который все еще пытался стряхнуть с себя оцепенение от удара Киприана, наблюдал за сценой во дворе монастыря: пылал костер, дымился человек перед каретой императора, плакал Бука, врач с помощью Агнесс боролся… не за жизнь человека, которого он ненавидел не меньше, чем всех остальных придворных императора, а за то, чтобы не быть повешенным, епископ Мельхиор переворачивал огромные страницы для опустившегося на колени императора. Красные, голубые, желтые, зеленые и золотые рисунки мелькали перед глазами аббата, перед ним вращалась окантовка страниц, спиральный орнамент, кельтский сплетенный символ креста, – он был Хранителем книги, которую никогда не видел и не мог сказать, является ли копия, которую кайзер рассматривал как святыню, равной оригиналу или нет; но то, что это копия, было совершенно ясно. Аббат Мартин не ощущал ни дрожания, ни скопления энергии, которую он иногда чувствовал через многометровый камень и которую незащищенный оригинал должен излучать с такой силой, что он встал бы на колени.
Император протянул руку епископу Мельхиору, когда тот хотел пролистать рисунок. Страница скользнула обратно. Аббат Мартин перекрестился. Нечистый дух ухмыльнулся со страницы почти как живой. Лист выглядел наполовину обуглившимся, наполовину истлевшим, словно одного только изображения зла оказалось достаточно, чтобы повредить его.
