Его мысли перескочили на молодого человека, избегавшего всех подобно прокаженному и жившего в дальней части Градчан, в полном одиночестве, в покосившемся домишке в районе алхимиков, – одинокий волк, рыскающий по лесу, отверженный всеми. Он подумал об истории, которую так хотел послушать кайзер Рудольф, когда он, дрожа, прижимался к двери в своей сокровищнице и внушал себе, что на лестнице во флигеле для прислуги видел всего лишь призрака, обыкновенного призрака, и ничего больше. Он подумал о неуклюжей версии этой истории, рассказанной ему бароном Розмберкой вперемешку с кучей других сведений, которые барон поклялся никогда и никому не открывать. Он подумал о том, что некоторые люди были ключом к важным происшествиям и что у каждого человека своя цена. Отец Стефано, например, попался на том, что отец Ксавье якобы получил от него помощь. Цена большинства людей была удивительно низкой.
Отец Ксавье задумчиво смотрел на огонь свечи, пока комочек бумаги полностью не сгорел. Затем облизнул пальцы и потушил фитиль. Тьма упала на его худое тело, окутала комнату, проползла по всем теням и поглотила сама себя. Во мраке сверкали лишь глаза отца Ксавье, как будто огоньки пламени в них еще не погасли.
Отец Ксавье явился в длинное помещение, где должен был состояться совет кардиналов. Во время второго Лионского собора Папа Григорий X постановил в своей булле
Сегодня было 27 октября MDXCI, 1591 года от Рождества Христова. Последние вздохи Папы были уже подчеркнуты стуком молотков плотников, с помощью которых два зала и капеллы во дворце Квиринала разделялись дощатыми перегородками. Сейчас народ и нижние чины духовенства, а среди них и отец Эрнандо, стояли перед воротами Ватикана образуя своеобразный эскорт въезжающим кардиналам. Моросящий дождь значительно уменьшал охоту черни горланить, хлопать в ладоши и вопить; насколько мог установить отец Эрнандо, только ликование в отношении кардинала Гироламо Симончелли имело естественные причины Этот кардинал принимал участие уже в седьмом конклаве и сам по себе считался среди стреляных воробьев Рима выдающимся современником. Аплодисменты и вопли в честь кардинала Факинетти были, напротив, достаточно сдержанны. Отец Эрнандо потому так хорошо разбирался в этом, что самолично руководил ликованием. Указания кардинала де Гаэте по этому поводу были достаточно точными. Факинетти являлся представителем их круга и должен был получить тиару – отец Эрнандо был уверен, что кардинал де Гаэте, а с ним и весь испанско-итальянский кружок, который он привлек на свою сторону, проголосуют соответствующим образом, а то, что оставалось сделать, чтобы убедить остальных, выполнят кардиналы во время самого конклава.
Кардинал Факинетти, пробиравшийся мимо выстроившихся цепью людей, казался таким старым и подавленным, что можно было подумать, будто он идет на собственное погребение. Он лишь однажды поднял глаза, когда проходил мимо человека в епископской мантии, который кивнул и улыбнулся ему. Отцу Эрнандо этот человек знаком не был – худой мужчина с лохматой бородой.
Не хватало нескольких кардиналов; некоторые из них должны были прибыть с опозданием из-за трудностей долгого путешествия, другие просто не желали участвовать в мучительной процедуре, заставлявшей стареющих кардиналов чувствовать себя жертвами, которых тайком уносят прочь, пока более удачливый коллега выступает вперед и объявляет:
