Кодекс Люцифера полностью

Прага была рисунком в черных и серых тонах, собранием накладывающихся друг на друга теней, лесом столбов дыма, отвесно поднимающихся в свинцовое зимнее небо, отстойником дыма и вони, когда восточный ветер приносил на улицы выхлопы дымовых труб. Отец Ксавье мерз. Он привык к холоду в Кастилии, но там стояла сухая безветренная погода; холод же в Праге был с ветром и, несмотря на мороз, сырым и каким-то давящим. В Кастилии снег припорашивал землю цвета охры; когда выглядывало солнце, охра отсвечивала золотом, а небо казалось глубже, чем самое глубокое море. Здесь же большую часть времени небо висело над самыми шпилями башен. То, что можно было разглядеть под слоем снега с холмов, окружавших город, было серым или обладало не поддающимся описанию цветом окоченелости и смерти. Зима в Кастилии была временем медитаций, покоя и прозрачного воздуха; зимняя же Прага лежала в некоем трупном окоченении, и отец Ксавье вынужден был сражаться с ощущением, что город никогда уже не очнется.

Между ноябрем прошедшего года и праздником Трех Королей[43] его заказчик не присылал ему никаких сообщений. Последнее послание состояло лишь из трех слов: «Subsiste in votum» – «Пребывай в молитве». Отец Ксавье знал, что подразумевалось под этими словами: не следует ничего предпринимать. Должно быть, произошло нечто, что нарушило или вовсе остановило гладкое течение событий.

В Прагу поступали все новые и новые донесения. Выбрали нового Папу, который принял имя Иннокентия IX. Им стал кардинал Факинетти, как и было запланировано; но все же что-то, похоже, пошло не так.

Во время недель вынужденной бездеятельности отец Ксавье пытался вспомнить лицо кардинала, которого он однажды видел во время встречи в хижине на берегу реки Тахо. Перед глазами у него стояла искаженная гримаса; казалось, человек окоченел, как только взгляд отца Ксавье упал на него. Не было необходимости специально сообщать отцу Ксавье, что неожиданный поворот событий как-то связан с Папой Иннокентием IX.

Были ли заговорщики в кружке кардинала Сервантеса де Гаэте менее сплоченны, чем это казалось? Охватил ли нового Папу страх или жадность? У отца Ксавье были свои соображения по поводу короткого правления Григория XIV. Когда к началу нового церковного года, в первое воскресенье перед Рождеством, он все еще не получил ни одного нового сообщения, то стал размышлять о том, как долго будет править Папа Иннокентий IX.

Разумеется, все это время, когда леса вокруг Праги оделись в пламенеющее золото, потом потеряли свой праздничный убор и покрылись цветом серости и плесени, а затем оделись в снежный саван грязного цвета, он проводил не только в молитвах. Он больше не заходил в Градчаны, но у него хватало возможностей проследить за прибытием и уходом определенной особы без того, чтобы лично присутствовать в Старом городе. Отец Ксавье мог бы в любой момент и не раздумывая сказать, чем сейчас занят молодой человек, успокоивший кайзера Рудольфа после встречи с неким призраком на ступенях лестницы во флигеле прислуги, – так хорошо он изучил его передвижения.

Андрей фон Лангенфель жил в полном одиночестве в одном из домишек на улице алхимиков и, казалось, с тех пор как он туда въехал, ничем не занимался. Он покидал свое пристанище лишь тогда, когда за ним посылал кайзер, или тогда когда шел в бордель.

Отцу Ксавье стали известны рассказы о проведении танцев, которые кайзер Рудольф организовывал в честь портретов, в которых он увидел изображения Вертумна, древнеримского бога осени и покровителя садов, когда отвратительная скабрезная картинка, собранная из овощей и зерновых, понравилась капризной душе императора. Рудольф приказал и своему fabulator principatus принимать участие в действе, но молодой человек простоял все танцы в сторонке. Кайзер Рудольф, казалось, забыл о нем, и никто не побеспокоился о том, чтобы представить ему присутствующих придворных дам, как, согласно этикету, полагалось делать даже в том случае, если они уже были знакомы. Если бы Андрей попытался улыбнуться одной из дам, она бы непременно отвернулась от него и удалилась в самый дальний конец зала. Складывалась редкая ситуация: по одну сторону зала стояли довольно много дам в ожидании партнеров для танцев, в то время как по другую сторону в полном одиночестве маялся Андрей фон Лангенфель, которому то ли по малодушию, то ли от смиренности хватало ума не приглашать на танец этих красоток. В конце празднества его вроде бы видели в прилегающей к залу комнате, где он танцевал с пожилой горничной под глухо доносящуюся музыку, причем горничная смущенно хихикала, краснела и, очевидно, не убегала лишь потому, что ошибочно считала Андрея человеком, непослушание которому повлечет за собой серьезные последствия.