Сволочи неблагодарные! Из шестидесяти воинских частей гарнизона были блокированы тридцать четыре. Особой мишенью радикалов становились семьи. Сначала бандиты захватили ведомственный детский сад, впрочем, вскоре отбитый военными. Затем прямо в морской акватории пытались затопить суда с беженцами – к счастью, тоже неудачно. На третий день резни, 13 января, взорвали штаб флотилии. Понимая всю безысходность положения, гражданские люди попытались бежать в аэропорт, но рейсов на Москву не было: в самолёты десятками грузили ящики с цветами для продажи в столице…
Когда их везли по городским улицам, возбужденная толпа проводила автобус недобрыми взглядами, не решившись напасть или камень бросить, только из-за сопровождавшего БТРа. Павел прочитал написанный на плакате текст: «Русские, не уезжайте, нам нужны рабы и проститутки!»
Между тем, прибывший к самолету экипаж по приставной лестнице поднялся на борт, запустил двигатели. Под рев моторов люди воспряли духом, превращаясь в нетерпеливую толпу.
– Граждане, просьба не суетиться, всех заберем! – Громко вещал подполковник в морской форме, скорее всего ответственный за перелет. – Сейчас дождемся еще один автобус и грузимся!
– Да куда еще? – Вырвался возмущенный мужской голос из загудевшей толпы. – И так полна коробочка! Больше полста человек «Фантомас» не возьмет, а еще груз!
– Ничего-ничего! В тесноте не в обиде, а бортов больше не будет. Та-ак! Почему в автобусе люди? – Заметив Саниных, спросил старлея ответственный офицер.
– Лететь не хочет! – Попытался тот оправдаться.
Услыхав такое, старший офицер вздыбился, что тот норовистый конь:
– Немедленно покиньте салон автобуса!
– Н-нет!
Без отца мать не переубедить. Павел знал, если решила что, на своем стоять будет. Ситуацию переломил вторым подъехавший ПАЗ. Вместе с прибывшими, на взлетку вышел полковник Санин. Отец проходил службу в высшем общевойсковом командном училище имени Верховного Совета, был там начальником факультета. Заметив своих, направился прямо к ним.
– Люся, что происходит, почему вы еще здесь? Погрузка людей началась. Пошли.
– Сережа, ты с нами?
– Нет. Вырвался проводить и после взлета, с автобусом сразу назад.
– Тогда и мы остаемся.
– Спятила? Видела, что в городе творится?
Уперлась, как это не раз случалось, отведя глаза в сторону, проронила:
– Остаемся!
– Не валяй дурака. По рукам и ногам вяжешь. А ну встала и в самолет! Быстр-ро!
У отца нрав крутой, но отходчивый. Когда нужно, мог и супругу взнуздать. С трудом, но все же, кое-как смог втолкнуть семейство на борт.
– Сере-ожа-а!
Цеплялась за мужа, будто навсегда расставались. Подвывала.
– Удачи, родные! – Батя в последний раз крепко обнял их с мамой. – До свидания! Скоро увидимся. Пашка, ты присмотри там за мамой.
Последние слова сказаны, и Павел смотрел в спину уходящего отца. Батя оглядывается, в глазах его читается сожаление. Видно, что он бы и остался здесь, но не судьба.
Салон – цыганский табор. Восемь рядов по четыре кресла, народу – как сельди в бочке набилось. Проход занят людьми и вещами. По салону из динамиков разнесся хриплый мужской голос:
«Просим вас пристегнуть ремни. Уплотняйтесь товарищи, уплотняйтесь! Не в гражданском лайнере летим!»
Самолет, пробежав по ВПП, пошел в отрыв, звук двигателей ни с чем не сравнимый, а сильная вибрация заставила напрячься. Явный перегруз, к гадалке не ходи. Павел думал, зубы выпадут. Наз-з-зойливое, навор-р-рачиваемое на постоянное усиление «рррр», убивает нервные окончания. На высоту еще не поднялись, как началось «хождение по мукам». Многие в рвотных массах, бледные плачуще-кричащие дети, воздушные ямы, натуральный скотовоз, который, казалось уже при взлете сделал с людьми все, что причиталось по программе полета, но все же они покинули город ветров и солнца, а с недавних пор, город ненависти к русским людям.
Самолет поднялся… Шум, гул, перепад давления – уши закладывало. …Занял предназначенный ему эшелон. Перегруз ощущался в каждой секунде полета. Двигатели ревут надсадно. Дыр-дыр-дыр! Трясет, ну точно трактор «Беларусь» по ухабам скачет. Все дело в воздушных ямах – провал, невесомость, когда почти паришь над креслом, после приседания – ощущение устойчивого пола под пятой точкой организма. Только успокоились – болтанка, а с нею детский плач и женские крики. Над ухом шепот:
–Угробят изверги! Как пить дать угробят!
Павел слегка отстранился от вцепившейся в него матери, повел глазами. Старая женщина, прикрыв веками взгляд, что-то шепчет сама про себя. Конечно, в этом всем неудобстве мало хорошего, но терпимо. Скосил глаза в другую сторону, на притихшую маму, расстроился еще больше. Мать бледная как полотно, отрешенная от салонного брожения, бездумно уставившись в одну точку. Кажется даже, не воспринимает действительности.
По времени уже часа полтора летели, когда на борту началась сильная болтанка. В салоне резко стемнело, самолет влетел в облачность. Соседствовавшая с Павлом бабка, глядя в иллюминатор, прежним шепотом повторяла, что, что-то не так с самолетом.
