– Тест на беременность не делали? – спросил доктор, изучив мои жалобы.– Мне это ни к чему, я не беременна.– Почему вы так уверены? – не унимается гинеколог, – любая контрацепция может дать осечку.– У меня почти год не было секса, ясно? Я не беременна.Вадим Алексеевич задержался взглядом на моем обручальном кольце.– Как же ваш муж такое допустил?– Это входит в анамнез?– Простите, не хотел вас обидеть. У меня давно не было практики общения с красивыми женщинами.– Как же ваша жена это допустила? – я кивнула на кольцо на пальце доктора.– Она умерла три года назад. Никак не могу снять кольцо.– Простите…– Не извиняйтесь, я первый начал игру в некорректные вопросы.– Мой муж моряк, и он никак не может выбрать, что для него важнее: я или море.– Кажется, у нас много общего, – невесело произнес Вадим Алексеевич, – Может, выпьем кофе?– Кофе, – согласилась я, – и никакого интима.Если бы я только знала, что от такого кофе во мне зародится долгожданная жизнь…
– Теть Ян, не жмет, нет? – голос племяшки раздался за моей головой, и я вынырнула из телефона.
Обернулась на бойкую пятилетку, мельком глянув на спутанный резинками комок своих светлых волос, и бодро произнесла:
– Не жмет, Вась. Ты самый лучший парикмахер.
Даже не видя лица, я по одному только горделивому смешку поняла, что девчонка широко улыбается, польщенная комплиментом. Позволив ей дальше колдовать над моей прической, я снова углубилась в телефон.
Мое внимание было целиком и полностью приковано к фотографии, которую утром прислал муж, находящийся последние девять месяцев в море. Я вздохнула, коснувшись пальцем лица Димы, весело смотрящего на меня с палубы торгового судна.
Таким озорством его взгляд был наполнен, только когда он находился в море. В те редкие пару недель, когда он возвращался домой, Дима страдал от незнания, куда себя деть, и, казалось, считал дни до следующего рейса. А я уже по привычке провожала его без слез, зная, что впереди очередная разлука минимум на пять месяцев.
Что ж, стоило этого ожидать, когда соглашалась выйти замуж за судового механика. Но разве не Дима обещал мне тринадцать лет назад: “Я только заработаю на квартиру, а дальше найду работу в порту”?
И вот я сижу в нашей чудесной квартире – такой большой и такой пустой. А муж все еще на что-то зарабатывает.
В двери повернулся ключ, и мы с Васькой одновременно подскочили.
– Мама пришла! – воскликнул мой маленький парикмахер уже на ходу в прихожую.
Я поднялась и, не глядя в зеркало, двинулась за племяшкой. В дверях стояла моя младшая сестра Лилька. Придерживая округлый животик, она присела, чтобы обнять старшую дочурку.
– Беги, малыш, посмотри, что я купила, – Лилька отдала Васе пакет с вкусняшками, и девчонка, напевая себе под нос, потащила добычу на кухню.
– Все хорошо? – мой голос звучал так встревоженно, что стало даже неловко. Нельзя показывать, как сильно я переживаю, иначе это может передаться самой Лиле, а в ее положении это непростительно.
– Уже лучше, – с охами и ахами сняв обувь, мой любимый колобок прошел в комнату, – Гриша говорит, что сегодня ночью даже не плакал.
Мое сердце сжалось от одной мысли о трехлетнем племяннике Боре, который на днях неудачно упал с высоты на детской площадке и теперь лежал в больнице вместе с папой, пока Лиля готовилась рожать третьего малыша.
И каждый раз, видя беспокойство в глазах сестры, я ощущала чувство вины, будто это моя неконтролируемая зависть поставила под угрозу благополучие ее семьи.
Лильке было всего восемнадцать, когда она родила Василису от заезжего курортника-ловеласа, резко скрывшегося с радаров, едва узнав о беременности красавицы-южанки.
К счастью, сосед Гриша, с детства сохнущий по моей сестренке, не остался в стороне и всячески помогал: где-то спустить коляску, где-то сбегать в магазин, где-то покачать ребенка. Мы и не заметили, как скоро Гриша стал для Васьки папой, а для Лили – мужем.
Через два года у ребят родился общий малыш – Борька. А сейчас они вот-вот явят свету третьего ребенка. Маленького пухлощекого человечка с мягкими ручками и ножками, с ароматными складочками, с крохотными ноготочками и тоненькими ушками. И они так молоды – Лиле и Грише всего по двадцать три года! А они уже счастливые многодетные родители, не знающие, что такое боль одиночества.
Когда сестра на семейном сборище в честь юбилея папы объявила, что скоро станет мамой в третий раз, я поймала себя на мысли, что завидую. По светлому, конечно, но как же все-таки сильно я хотела быть на ее месте!
Мне тридцать один и, сколько себя помню, я всегда мечтала быть мамой. Я катала кукол в коляске, заворачивала кота в пеленки, пела колыбельные плюшевым игрушкам. Даже замуж за Диму я выскочила сразу после школьного выпускного, но муж предложил сначала обзавестись жильем. Конечно, я послушалась, и пошла учиться на кондитера, надеясь однажды готовить вкусности на всю свою большую семью.
Только Дима пропадал в море, и, когда три года назад он наконец согласился на ребенка, я думала, что все изменится. Что он станет чаще бывать дома. Что будет ходить со мной за ручку, пока я буду нелепо ковылять по парку. Что будет гладить мой растущий живот и разговаривать с малышом.
Но стало только хуже. Рейсы участились и стали продолжительнее. И за те короткие отпуска дома мы не успевали как следует обсудить нашу жизнь.
“Что тут обсуждать? Чтобы ребенок получился – его надо делать” – говорил Дима, увлекая меня в спальню всякий раз, когда я пыталась поговорить.
Только, сколько бы мы ни “делали ребенка”, я не могла зачать. И вот спустя три года попыток, уставшая от одиночества, я готова сдаться и завести свою первую кошку.
– Дима когда возвращается? – спросила Лиля, заметив грусть в моих глазах.
Я поставила пузатый чайник на огонь, с улыбкой наблюдая, как Васька разворачивает конфету.
– Не знаю. Говорит, пришлось продлить контракт, – я пожала плечами, стараясь не расплакаться.
