Скромная тихоня Надя Головенко, всю жизнь прожившая в провинциальном городке, тайно мечтает покорить большой город и добиться высот карьеры. Ради этого она идет наперекор семье и уезжает в Крым, чтобы учиться. Но ее судьба готовит совсем иное развитие событий — происходит авария, изменившая все планы. Справится ли девушка с нахлынувшим чувством? Сможет ли понять того, кто ей совершенно не подходит? Предаст ли свою мечту ради любви? Ей предстоит решить не одну загадку, прежде чем она поймет свое истинное предназначение. И обретет настоящих врагов.
«Я ненавижу этот город! Ненавижу! В нем нет никакой жизни, только унылое деревенское существование… Он давно застрял в девятнадцатом веке, и никто не собирается двигаться вперед. И название дурацкое — Цюрупинск. Что я здесь делаю!?» Мысли молодой девушки, без движения лежавшей в сетчатом гамаке под веселыми зелеными вишнями, были по-настоящему черны.
Она была очень хорошенькой. Смуглое лицо овальной формы с ровным точеным носиком и крупными глазами обрамляли густые вьющиеся темные волосы, кожа ее была чистой, матовой. Да и сама она была вся ладненькая, словно куколка — казалось бы, с такой милой внешностью остается только одно — радоваться жизни и наслаждаться каждым ее днем. Но трагически опущенные уголки губ и глаза, словно присыпанные пеплом, делали лицо девушки похожим на застывшую маску, словно она переживала неизбывное горе и уже не видела из своего глухого состояния никакого выхода.
— Надя, Надюша, донечка, ты где?
Девушка испуганно встрепенулась, словно ее застали за чем-то недозволенным.
— Здесь я, мам.
— Сходи в магазин, хлеба забыли купить.
Надя с трудом освободилась из пут бесформенного гамака и тяжело вздохнула. Сегодня ей исполнилось двадцать три года. Ближе к вечеру придут гости, соберутся кумовья и родственники, отец будет громко провозглашать тосты за ее здоровье, потом все напьются, и гостям станет глубоко безразлично, чьи именины они празднуют. А потом наступит новое утро, и она перестанет существовать, потому что ее существование давно стало невыносимым. Этот провинциальный безликий город давил ее, не давал дышать, каждый день убивал желание к чему-либо стремиться. Он уверенно, безостановочно и беспощадно заставлял ее становиться такой же, как все его остальные его жители. Девушка сопротивлялась изо всех сил, но именно сегодня ее сопротивление закончится навсегда, потому что оно было бессмысленным. Кошка никогда не станет тигрицей, а воробью не понять высоту парения орла. Утром бывшая именинница проснется смиренной и равнодушной. Боль уйдет. Но до этого времени надо как-то дожить. Всего сутки.
Надя направилась в дом, к матери.
… В ближайшем магазине была очередь. Хлеб только привезли из пекарни и, еще горячий, быстро выгружали на прилавок, грубо швыряя деревянные лотки, словно мешки с мукой. Девушка вяло подумала, что нехорошо так равнодушно обращаться с горячим хлебом, остановилась и стала ждать, рассматривая витрину соседнего мясного отдела. «Интересно, папа купил колбасы для оливье? Если не купил — не страшно, придется сходить еще раз. Всё равно день едва тянется». При мысли об отце на ее душе как-то потеплело, словно повеяло мягким майским ветерком из открытой настежь двери магазина.
Вдруг ее внимание привлек горячий шепот где-то в конце очереди за спиной — говорили явно о ней.
— Вон, смотри, смотри, порченая явилась…
— Где, где?
— Да вон, смуглая, кучерявая… Смазливая такая… Впереди стоит.
— Что, так и ходит в девках?
— Да кому она такая нужна такая? У ее одноклассниц уже по двое детей бегают, а она всё гордится. Принца ждет. Или короля. Да только откуда тут у нас король? Отродясь не было. Вот бы ей кто спесь сбил! Вся в отца!
— Да собьют. Все равно даст кому-нибудь. Зов природы не перешибешь. А тогда и посмотрим, что она запоет.
Местные сплетницы, не стесняясь, обсуждали Надю Головенко, вся очередь заинтересованно слушала, за прилавком полным ходом шла суета с хлебом. Наде вдруг показалось, что едва ползущее время вздыбилось, взорвалось на молекулы и остановилось окончательно. Она вспыхнула, к горлу подкатилась жгучая волна, готовая вот-вот выплеснуться наружу черным ядом и уничтожить ее и всех тех, кому не повезло находиться рядом. Она резко развернулась на каблуках и деревянным шагом вплотную подошла к сплетницам. Та, что похудее и ниже ростом, отшатнулась и спряталась за спину своей более крупной приятельницы, совершенно опешившей от такого неожиданного поворота.
— Надюша, да ты что… Мы так, не о тебе… О м-моей родственнице… Катьке.
Вид у женщины стал жалкий, очередь осуждающе загомонила, и Надя, не сказав ни слова, пулей вылетела из магазина. Забежав за угол пятиэтажки, она громко разрыдалась и бросилась прочь — подальше от центральной улицы, полной знакомых и полузнакомых соседей. Замедлила шаг она только ближе к дому, когда ноги начали подкашиваться от быстрого бега, а горло сдавило так, что невозможно стало дышать. Остановившись возле высокого вяза, она прижалась к нему боком и постепенно отдышалась. «Все, хватит! Еще чье-нибудь гадкое слово, и я сойду с ума. Надо уезжать отсюда немедленно, пока еще есть силы. В конце концов, никто меня не держит, только моя неуверенность в себе. И страх. И дурацкая любовь к родителям, которая им совершенно не нужна — своей хватает. Не будет этого больше!»
