Осень. Бромли тонет в ледяных туманах. Промозглая сырость сочится изо всех щелей, и от неё одеяла делаются влажными и тяжёлыми. Единственное спасение от холода – камин. В самой маленькой гостиной особняка на Спэрроу-плэйс, в Семейной, как зовут её слуги, всегда тепло и приятно пахнет. Иногда – подогретым хлебом и кофе, иногда – специями и дымом.
А сегодня – горячим шоколадом. Котелок подвешен высоко, и рыжий огонь до него не достает; тягучий напиток не булькает, закипая, а томится на сильном жару.
– Замёерзла?
Леди Милдред – в плотном, жёстком платье из багряной шерсти, которое весит, кажется, как целая карета. Ворот его глухой, а юбки старомодно длинны. На плечо падает одна-единственная прядь, выбившаяся из гладкой «анцианской раковины» на затылке. На правой руке у бабушки скромно поблескивает кольцо – роза из чернёного серебра.
Зябко переступаю с ноги на ногу. Детское домашнее платье мне, взрослой женщине, коротко и узко.
– Да. Можно? – киваю на котелок с шоколадом.
Ковш медный, а ручка у него из красного дерева, как у моей любимой турки в «Старом гнезде». Чашка – фарфоровая, тонкая, белая; снаружи она расписана голубым и золотым. Шоколад не льётся из ковша – тягуче перетекает бархатно-коричневым языком.
На вкус – горьковато-пряный. Милдред любит добавлять в напитки перец и мускатный орех. Но сейчас это сочетание отчего-то меня не греет.
– Мир – бесконечная зимняя ночь, Гинни, – задумчиво произносит она. – Те, кого мы любим и кто любит нас – дар тепла и света. Без них жизнь становится борьбою и мукой… Но те, кто никогда не знал тепла и света, страдают без них куда меньше тех, кто знал, но утратил…
Заставляю себя улыбнуться.
– Со временем к морозу привыкаешь и перестаешь ощущать его укусы. А глаза начинают видеть в темноте.
Милдред качает головой. Зыбкие тени колеблются.
– Самообман, Гинни. Не мороз перестает кусать тебя – нет, это ты немеешь, а онемение – первый знак смерти. Глаза начинают видеть в темноте, верно; однако цветов они не различают. Мир становится унылым и тусклым.
– И что же делать? – раздраженно отставляю чашку – слишком резко, и горячий шоколад выплескивается мне на пальцы. – Ох…
– Конечно, искать другой источник тепла и света, Гинни. Сначала тебе покажется, что ты предаёшь память о своих близких самой любовью к другим людям; но потом осознаёшь, что эти другие нуждаются в тебе не менее, чем ты в них.
– Ты говоришь о Дугласе Шилдсе? – Голос мой звенит от волнения.
Она улыбается. Я не вижу, но чувствую.
– Нет, Гинни. О тебе.
Эллис придержал свою лошадь и с интересом развернулся ко мне.
