На ближайшей службе кто-то всхлипнул, когда хор по привычке запел ектенью на румынском. Не было алых цветочков у подножья Христа на Голгофе, и тосковала даже сердитая бабушка, которая не раз ворчала на резвых малышей и обижалась на прихожанок, умерявших пыл ее поучений. Чиприан сосредоточенно молился, принял Причастие и после целования креста быстро ушел.
Появился он в храме только в тот день, на вечер которого был куплен билет на самолет. И объявил:
— Я лечу не в тюрьму. Я лечу к семье. Обвинения сняты, я полностью оправдан.
Наутро была служба. На другом краю земли, за 12 часов лету Чиприан уже обнимал родных. Наверное, плакала Барбара, наверное, носились по аэропорту детишки.
А иконы так и остались в храме далекой тропической страны — напоминать о милости Божией и об одном замечательном чуде.
Жил человек на свете. Блестящий ученый, живущий своими исследованиями. Лектор, о котором легенды ходили в поколениях. Колоритнейшая (и в прямом смысле слова неописуемая, надо видеть) дама, которая распахивала дверь аудитории так, что дверь чуть не слетала с петель, входила в нее (хотя, как она сама любила подчеркнуть, из-за телесных габаритов это было сделать сложно), восклицала «привет!», подняв вверх трость, добиралась при помощи трости до стула, садилась, закуривала и оглядывала студентов. Для «новобранцев» — особенно если это была первая пара в их студенческом существовании — это, конечно, был особый момент, поворот в судьбе, когнитивный диссонанс в каждой клетке, если не митохондрии и чего там в этой несчастной клетке еще есть… Иногда особый момент оказывался переломным. Как для меня, например, но мы не обо мне.
На ее лекции о мифе и литературе, скромно обозначенные в расписании «фольклор», а потом и на «русское средневековье» мы бежали со всех ног. Каждая минута ее речи была… в общем, нынешнее поколение со своими «перформансами» сидело бы и стыдилось остаток никчемной жизни где-нибудь под столом, если бы увидело, что творила с аудиторией моя героиня, не выходя ИЗ-ЗА стола. Нам, балбесам, еще и удобно было: к концу курса становилось понятно, что каждое слово ее речи запомнилось идеально и к экзамену, собственно, зубрить ничего не надо.
Надо ли говорить, что при выборе спецсеминара у меня не было сомнений? О «генетическом коде литературы» я уже во сне бредила, разбирала каждую книгу только по этой модели и вообще жила теориями любимой руководительницы. В спецсеминарах было по четыре человека. Теперь мы обладали привилегией раз — а то и не раз — в неделю оказаться в ее маленькой квартире у вокзала. В контексте дивана, пепельницы и наших бумаг, которые мы вслух зачитывали преподавательнице и слушали ее бурные восторги: «Класс! Ох, ну молодец! Нет, как она текст составляет! Вот расцеловала бы тебя, только знаю, что целоваться со мной — сомнительное удовольствие!»
Но было одно «но», которое лежало на сердце просто-таки каменною плитою.
Нет, я не была еще в Церкви, и до моего первого Причастия оставался не один год. Но к «неведомому Богу» я относилась трепетно, а редкие посещения церквей… вход в дверь церкви был для меня всегда входом в другое измерение — и в то же время в собственное сердце, пока еще полутемное, но уже загадочное, наполненное возможностями, наполненное неясными без света красками — но они есть, гулкими звуками, обещающими перейти в неслыханное пение, и пространством, на самом деле существующим за простыми стенами.
Моя научная руководительница была атеисткой.
Нет, не такой, которая «просто решила, что Бога нет». Вот насколько бурной она была во всем остальном… Люди постарше утверждают факты совершенно страшных кощунств, которыми будто бы она ранее хвалилась, но я этого не знаю и «множить» не буду. Кстати, не помню, чтобы она говорила гадости про Церковь, иерархию или еще что-то. Буквально за год до нас она поставила студентке трояк, увидев у нее крест: «Студент обязан быть нигилистом!» С нами — не помню, чтобы «зверствовала». Я для себя решила, что на прямой вопрос отвечу прямым ответом, но случая так и не представилось. К тому же ее очень занимали евангельские ответы Христа фарисеям, она радостно хохотала на всю квартиру, — «как Он их!..» — прося меня процитировать еще, и мне казалось, что «что-то еще есть».
И опять же было одно «но».
Наш семинар, вообще-то говоря, отличился. Из нас, четырех студенток, все четыре «выросли» в православных христианок. Такого вроде бы до нас не было. Может быть, чувствуя в нас эту «потенцию», именно нам и рассказала наша руководительница одну вещь.
Однажды, когда она еще была обычной трехлетней еврейской девочкой, в город пришел тиф. Все, кого знала их семья заболевшими, скоропостижно скончались. Заболела и девочка, и была при смерти, и не было бы на свете нашего семинара и развеселых лекций, если бы не… православная монахиня.
