Откуда в еврейской семье оказалась православная монахиня — мне не объяснили. Знаю только, что монахиня крестила девочку — не знаю уж, по чину страха смертнаго ради или умудрилась позвать священника, однако умирающий ребенок был крещен с именем Матрона. «Так что я Матрёна», — задумчиво протянула преподавательница, разминая в пепельнице двадцать какую-то сигарету подряд.
Как-то в университет пришли сектанты и попросили их пустить побеседовать с подрастающим поколением. Не помню уже, были это последователи того, которого уже «просвещенные» студенты прозвали «Иванов-ходит-без-штанов», или еще кого-то подобного. Некоторые преподаватели обрадовались «какой-никакой духовности» и пустили. Но наша преподавательница была рассержена. Она потрясала в воздухе дубинкой (ее поклонники додумались подарить ей вместо трости дубинку, с настоящей железякой внутри, и она пребывала в блаженном неведении, пока кто-то из разбирающихся студентов не узрел импортный подарок и не спросил, зачем лектору боевое оружие в стенах альма-матер…), обещала всех сектантов выгнать за порог не только этой дубинкой, но и всякими неприличными предметами и вообще буянила так, что сектанты удалились — кто в аудитории дезертировавших преподавателей, а кто благоразумно на улицу. Завершив разгон, преподавательница достала сигареты, закурила, не доходя до курилки, и громко заявила:
— Моя мать — еврейка. А крестная — православная монашка. Вот в память о них — НЕ ПУЩУ!!!
Мы не застали время, когда она виртуозно готовила и угощала невероятными кушаниями. По болезни — о чем я еще скажу — ей запретили даже думать о большинстве видов еды, и она подчинилась. Но рассказывать о разных блюдах могла так, что… Впрочем, теперь она еще и рассказывала о том, как по-медицински правильно чистить организм. Мы смеялись вместе с ней.
Наша дорогая руководительница умирала дважды. Первый раз от болезни обмена веществ, и, казалось бы, уже бесполезно было что-либо делать, но друзья уговорили ее не сдаваться болезни и продолжить научные труды. Ради последнего… — я ее понимаю.
А потом наступил рак легких.
Странное совпадение: у меня самой выдался год между жизнью и смертью. Поэтому поехать я к ней так и не смогла. Говорили, что она пыталась держаться: «Я плюю на смерть!» Но тело отказывало, потихоньку отказывал и разум. Мне потом рассказывали все это — и я не представляла, как она… Она была очень ранимая на самом деле. Если бы это слово можно было сказать с хорошими коннотациями, я назвала бы ее мнительной. У нас с ней было много очень-очень личных разговоров за стаканом минералки (ничего другого ей было нельзя), я очень многим обязана в этой жизни ей и ее моральной поддержке… но кое-что она спрашивала и у меня, девчонки. И как я боялась ей отвечать! Боялась именно потому, что видела ее хрупкой и незащищенной. Боялась сделать не так.
В нашу последнюю встречу она сказала, будто не видя меня: «Скучно. Скучно. Я бы очень хотела, чтобы Бог был. Но Его — нет». И с этими словами опустила сигарету так, что пепельница, сделанная из раковины, закружилась по столу. Мне, к сожалению, тогда еще совсем было нечего ответить.
И вот теперь я знала Бога, а она — уходила. Одна девочка из нашего семинара с подругой все говорили, что надо ехать к ней именно «для пользы души».
— Ну, — растерянно сказала я, — не знаю, помолитесь там как можете, иконочку оставьте, что ли… — Понимая, что ее друзья, атеисты, могут и это счесть оскорбительным.
«Какая иконочка! Какой смысл!» — возмутились девочки и поехали с миссионерским настроем. Ну, не знаю какой… Не больший, чем предлагать исповедь человеку в бессознательном состоянии. Все произошло так, как я и говорила: мои приятельницы были выдворены с напутствием не лезть со своими «суевериями». Где-то там они все-таки оставили иконочку. То ли незаметно, то ли уговорили.
Она однажды нарисовала мой портрет. В неизменном рыжем свитере, который я носила с 15 до 29 лет и так и отдала в идеальном состоянии. В профиль. С неаккуратно обросшей стрижкой. Думаю я там явно о нашей работе.
Сразу после родственников на домашнем правиле я поминаю три имени за упокой.
Первое имя — моего друга детства. Он уезжал на операцию в 15 лет и обещал скоро вернуться. Вернулся не скоро и в гробу. Был холод и ветер, его мать низкого роста, седые длинные волосы развевались по ветру. А рядом стоял его старший сводный брат с белой повязкой на руке.
Третье имя — одной женщины молодой. Мы с ней были знакомы только виртуально. Где она меня ни находила в сети — ругала на чем свет стоит. Не знаю зачем. А в последние полгода мы вдруг подружились. А потом ее просто не стало, красивой, мечущейся, так старавшейся, но так при жизни и не добравшейся до…
А между ними еще одно имя: Матрона.
Ира влетела в свою комнату, захлопнула дверь. Маленькая дочка спала, разметавшись во сне. Сон у Анютки крепкий, не потревожат его даже вопли, которые до сих пор слышались из зала: «Опозорила! Опозорила!»
