Потихоньку разговор зашел о вере. Я все чаще говорила «вот у одного человека…», «вот одна моя знакомая…», а потом — «а вот у меня…». И тут я не выдержала. И рассказала все. О молитвослове с золотым тиснением, о болезни и о лике Иверской на газетных страницах. О том, как не могу остановиться, читая молитвы перед единственной домашней иконой, право на которую долго отвоевывалось у родных.
— Дай-то Бог, дай-то Бог! Ты православная христианка? — спросила матушка.
— Да!!!
— Идем, благословлю тебя.
И матушка крестила меня широким крестом, а я уже сжимала в руке ее подарок — книгу «Женщина-христианка».
— А вот знаете, один человек… — начала я.
Лицо матушки вдруг просияло. Улыбается? Нет, лицо не изменилось. Но этот свет!
— И сколько вы уже вместе? — тихо спросила матушка.
— С… с кем?
— А вот с этим самым человеком.
Я покраснела, произвела в уме нехитрые арифметические действия и ответила.
— Это у вас навсегда. Это у вас настоящее, — будто вслушиваясь во что-то, мне неслышимое, сказала она.
В молчании я выходила из ворот монастыря.
— Ну, что тебе матушка сказала?
— Сказала — это у нас настоящее, — прошептала я. — Идем.
Я шла. И он шел рядом. Мой будущий муж, будущий отец моего сына. Будущий священник.
…Дела есть дела. Надо ехать. А ехать — страшновато. Расстояние от неба до земли превратилось в единый седой водопад, внутри которого пропали все очертания. Такого синоптики не предполагали.
Сын, потирая температурящий лоб, ищет зонтик, неуклюже напяливает ветровку: засовывает руку в капюшон вместо рукава.
Зонт и капюшон нужны уже в подъезде: крыша прохудилась, трубу прорвало, и два настоящих потока льются у самой нашей двери и по центру подъезда. К первому этажу все это превращается в пару рычащих речек и растекается по бетону.
В машину залезть получается не сразу: сначала ее надо увидеть. А потом разглядеть, что воды у дверей — по щиколотку.
Сразу достаем акафистник: акафист, что читаю каждый день у нашего домашнего образа Божией Матери, сегодня прочту в машине. Когда вокруг ничего, кроме белесой стены, не видно, колеса глубоко в воде, а свет дают только редкие молнии — это… уместно. «Радуйся, Благая Вратарнице…»
Дождь постепенно мельчает, будто одумавшись. Однако по-прежнему заставляет держать в уме пословицу про хорошего хозяина и его собаку. Ни собак, ни людей вдоль трассы, и только один мужичок в распахнутой рубахе, веселый и пьяный, идет-шатается по своим разгуляистым делам, и дождь ему нипочем.
Мост через реку. Гудки машин, сбившихся в «пробку». Сын приникает к окнам: скоро начнется ряд магазинов, «где машины продают».
И вдруг… Достаточно далеко от нас, на обочине, по жуткой непролазной грязи, которую не решился преодолеть даже бодрый уазик, я увидела одинокую фигуру. Безногий человек, старательно работая руками, двигался на инвалидной коляске куда-то вперед.
Что делать? Выбежать? Отдать ему свою — безнадежно женскую — куртку? Раскрыть над ним зонт и идти рядом с ним, увязая в грязи, сколько-то сотен метров до ближайшей крыши? Я уже было решилась на последнее, но «пробка» внезапно двинулась, и двинулась быстро, и те самые сотни метров отделили нас от инвалида, в одной майке под проливным дождем преодолевавшего грязевые валы. И напрасно я, выставив голову под ливень, пыталась его разглядеть.
…Сколько раз в этой жизни я повторяла молитву исповедника отца Михаила Труханова — «Боже, будь со мной!». Сколько думала о том, что Он — здесь, рядом. А сейчас Он и был рядом — в образе того несчастного, одинокого человека на коляске. Ведь говорил же Он: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне». Но я почему-то не выпрыгивала под разверзшимися тучами с радостной мыслью: «Господь мой и Бог мой!», не мчалась по дороге к Нему, не раскрывала над Ним зонт, не согревала одеждой. А с каждой минутой удалялась от Него.
Потом был монастырь, родимая Иверская и мой стыд перед ней. Мощи святого Александра Чагринского, которого я столько просила о многом — и он не оставлял. Сегодня — его праздник, мощи убраны белыми цветами, а храм дышит тяжким запахом лилий.
Потом был другой человек под дождем в инвалидной коляске, который уже узнаёт нас на этом участке дороги, привычно подъезжает к машине и говорит много хороших пожеланий, пока я лезу в кошелек, а потом мы долго желаем друг другу Божьей помощи. Он рассказывал, что у него есть родные, которые его моют, кормят и не обижают. Сегодня он, промокший насквозь, просто взял купюру, сказал «Счастья!», проехал вдоль ряда машин еще пару раз и скрылся в дверях магазина, мастерски въехав в проем.
А я думала только о Благой Вратарнице. Как Она, стоя у дверей Неба, видит Своего Сына, крутящего колеса инвалидной коляски под проливным дождем. И — равнодушно удаляющуюся машину человека, который только что призывал Ее словами акафиста.
