– Я знаешь как отвыкал от курева? – поделился Дмитрий Андреевич. – Купил леденцов – слышал, есть такие «Театральные» – и посасывал себе, когда тянуло курить… Заходи вечерком, у меня еще с полкилограмма осталось.
– Вот жизнь! – нарочито громко вздохнул мальчик. – Ни поговорить, как тебе хочется, ни покурить…
– Эх, Гена, Гена! – заметил Абросимов. – Курево-то как раз и укорачивает нашу жизнь. – Он сунул пачку в карман и зашагал к дому, потом остановился и, не оборачиваясь, уронил: – Шагом марш в школу!
Вадим Казаков только что вернулся из Москвы, и в первый же вечер ему позвонила Красавина и попросила завтра утром прийти к ней на Лиговку, У нее будет интересный человек, который хочет с ним познакомиться. Он обругал себя за невнимательность: уже месяца два не навещал Василису Прекрасную, всегда вот так – все откладываешь, откладываешь, а потом забываешь… Василиса Степановна говорила приветливо, в ее голосе не чувствовалось обиды. И все равно Вадиму было неудобно.
В одиннадцать он был у нее.
– Познакомься, – представила она поднявшегося из-за стола молодого мужчину в коричневом костюме и тонком светлом свитере. Он назвался Игнатьевым Борисом Ивановичем. Среднего роста, русоволосый, простое улыбчивое лицо.
– Кофе или чаю? – улыбнулась Василиса Степановна. – Да, ты любишь чай…
Она ушла на кухню и скоро вернулась с подносом, на котором дымились две чашки с чаем, стояла ваза с печеньем. Заметив недоумевающий взгляд Вадима, сказала:
– Извините, у меня через полчаса урок, я вас оставлю одних. Вадик, когда будешь уходить, покрепче захлопни дверь. Всего доброго! – И, одарив их на прощание улыбкой, взяла с тумбочки кожаный портфель, который Вадим помнил еще со дня своего приезда в Ленинград, и ушла.
– Я – капитан КГБ. Очень рад с вами лично познакомиться, по вашим печатным работам я давно вас знаю.
– И нужно было именно так нам встретиться? – озадаченно спросил Вадим.
– Так удобнее, – улыбнулся Игнатьев. Улыбка у него располагающая, на вид ему лет двадцать шесть, может, немного больше. В светлых глазах совсем нет того самого стального блеска, который был присущ анекдотичному майору Пронину…
Игнатьев начал разговор о последней статье Вадима в «Советской России», так, между прочим, обмолвился, что тоже закончил отделение журналистики ЛГУ, – выходит, они в какой-то мере коллеги, – он снова улыбнулся, давая понять, что это шутка – куда, мол, ему тягаться с таким зубром, как Казаков.
– Дошло! – сообразил наконец Вадим, зачем понадобилась эта встреча. – Вы, наверное, хотите подробнее узнать о бывшем карателе Леониде Супроновичс?
– Пожалуй, мы больше о нем знаем, чем вы, – мягко заметил Игнатьев.
– Жаль, что этот палач и убийца скрылся, – сказал Вадим.
– Леонид Супронович числился у нас в списках разыскиваемых государственных преступников. После вашей статьи наше посольство потребовало у ФРГ выдачи главаря карателей…
– Он скрылся, – вставил Вадим. – Мне об этом написал западногерманский журналист Курт Ваннефельд…
– Леонид Супронович убит, – спокойно сказал Игнатьев. – Тут в газете… – Он достал из лежавшей на столе папки газету с броским заголовком готическим шрифтом, протянул Вадиму: – Вы по немецки читаете?
Вадим отрицательно покачал головой, тогда капитан быстро перелистал многостраничную газету, нашел отчеркнутое красным карандашом место и бегло прочел о том, что при загадочных обстоятельствах в Дюссельдорфе среди бела дня погиб русский эмигрант Петр Осипович Ланщиков.
– Насколько мне известно, последняя его фамилия была Ельцов Виталий Макарович… – заметил Вадим.
– У него было много фамилий, – сказал Борис Иванович. – Но главное, что предатель нашел свой конец и… – он с улыбкой взглянул на Казакова, – не без вашей помощи!
– А я-то тут при чем? – удивился гот.
– Вы раскрутили весь этот змеиный клубок, как говорится, взяли Супроновича за ушко да на ясно солнышко…
– Собаке собачья смерть, – сказал Вадим. – Конечно, лучше было бы судить его в Климове или в Андреевке, где он натворил во время оккупации немало кровавых дел.
– Вы давно были в родных краях? – неожиданно задал вопрос капитан.
– Все лето там работал…
– Вы хорошо знаете брата Леонида Супроновича?
– Семен – честный человек, – уверенно ответил Вадим. – Он помогал партизанам, и его самого родной братец чуть было собственноручно не расстрелял. Нет, Семен Яковлевич ни во что дурное не замешан.
– А другие? Ну, кто был на оккупированной территории?
– Вы имеете в виду Шмелева? – Вадим не совсем понял вопрос: в оккупации были многие, но активно служили немцам – единицы. – Или Костю Добрынина? Первый был заметной фигурой у немцев, а второй – отсидел, что положено, и сейчас работает, кажется, на стеклозаводе. Художником, что ли.
– Вадим Иванович, а почему бы вам не написать книгу про это время, про своего родного отца – Ивана Васильевича Кузнецова? Это был настоящий разведчик!
«Вот почему назвал меня Ивановичем… – подумал Вадим. – И Василиса про книгу говорила…»
