Никто не обратил внимания, как молчаливый Иван Степанович Широков встал из-за стола и вышел в сени. Уж такой человек Широков: сидит за столом в компании – его не видно и не слышно. Выпьет полстакана, и больше ни капли, заставляй не заставляй. Когда кто-нибудь сунется плеснуть ему из бутылки, молча положит на стакан широкую ладонь. Зато слушать Иван Широков умеет, ни одного слова не пропустит, а вот самого редко когда разговоришь. Сидит, смолит «беломорину», переводит свой тяжелый взгляд с одного краснобая на другого. И не поймешь, интересно ему или скучно.
Выйдя за калитку, Иван не свернул к своему крыльцу, а неспешно зашагал по Кооперативной к сельпо, петом повернул налево и скоро очутился возле крепкого дома Павла Абросимова с шиферной крышей, дощатым забором, на котором висел длинный домотканый половик. Еще было не темно, но по весеннему пригревшее солнце уже пряталось за кромкой бора – в том месте лишь широко алело небо да багрово светились макушки сосен. Иван Степанович присел на низкую скамейку у палисадника, напротив окон, машинально полез в карман за папиросами, спичками. У калитки соседнего бурого дома с железной крышей стояла кудлатая собачонка и настороженно смотрела на него. На ступеньке дремала серая кошка. Из другого дома с покосившимся забором, из-за которого торчали порыжелые ветви яблонь, доносилась музыка, выплескивались в окна веселые голоса. Тимаша похоронили, а здесь веселятся… Такова жизнь: старики умирают, молодые живут. Широков был равнодушен к Тимашу, считал его пустым человеком, балаболкой, пьяницей, а вот на кладбище вдруг почувствовал тоску, будто потерял близкого человека. Сколько он себя помнит, столько и знает Тимаша, казалось, он жил тут вечность и всегда жить будет. Молодые, здоровые умирали, а дед балагурил, сколачивал им гробы и даже на поминках веселил народ.
Скрипнула в сенях дверь, на крыльце показалась Лида Добычина в темном вязаном жакете. Постояла, держась за балясину перил, вздохнула и спустилась вниз. Присев рядом с Широковым, негромко произнесла:
– Ну что ты все ходишь и ходишь, Ваня? И сидишь тут, как сыч, часами? Вон сколько окурков накидал. Люди-то что обо мне подумают?
– А чего мне хорониться-то от людей? – помолчав, проговорил Иван Степанович. – У меня худого, Лида, и в мыслях нету. А коли хочешь, я и курить по твоему заказу брошу.
– Я замужняя баба, у меня двое ребятишек, а в поселке столько молодых женщин – выбирай любую! Ты же непьющий, работящий, вон и курить готов бросить… Да разве какая откажется?
– Выходи за меня, Лида, – попросил он.
– А Павел, дети? – засмеялась она. – Про них ты подумал? Их что? Побоку?
– Детей я усыновлю, а Павел для тебя отрезанный ломоть.
– Вчера письмо прислал, зовет в областной центр, ему хорошую квартиру посулили, – ответила Лида. – А мне не хочется отсюда уезжать. Без меня самодеятельность развалится, да и должность у меня выборная – секретарь поселкового Совета! Ты ведь тоже голосовал за меня?
– Не любит тебя Павел! – вырвалось у него.
– Я знаю, – вдруг тихо произнесла она. – Не любит… Но ведь любовь не вечна, когда поженились – любил, я это чувствовала, а потом… эта молоденькая учительница с бесстыжими глазами… Только не будет Павлу счастья с ней.
– Ты знала?! – ахнул он.
– Не слепая, – усмехнулась Лида. – И что в нашем поселке можно скрыть?
– И смеялась, шутила, вида не подавала? – продолжал удивляться Широков.
– Я смолоду веселая, Ваня, – сказала она. – Не пристает ко мне горе-печаль! Лучше, думаешь, если бы я его пилила, закатывала сцены на весь поселок, как Маруська Корнилова своему. И чего добилась? Мужик все равно ушел от нес, а она волосы рвала на голове. От горьких дум и слез бабы быстрее стареют, Ваня.
– Как это можно по нескольку раз любить? – раздумчиво произнес Иван Степанович. – Я одну тебя люблю и буду до смерти любить.
– И это я знаю, Ваня, – вздохнула она. – Такая большая любовь ох как редко кому выпадает! Счастливый ты человек.
– Я?! – вытаращил он глаза. – Да как у тебя язык-то повернулся такое ляпнуть, Лида? Был ли в моей жизни хоть один день, чтобы я о тебе не думал? И жив-то лишь тем, что ты счастлива. Если бы Павел мучил тебя или поднял руку, я, наверное, смог бы его убить, право слово!
– Что ты городишь, Ваня! – всплеснула руками она. – Из нас двоих если кто и мучился, так это Паша. Делить свою любовь на двоих думаешь просто? Он разрывался, бедняга, на куски между мной, ею, детьми… Нет, родимый, моему муженьку не позавидуешь!
– Она еще жалеет его! – сплюнул под ноги Широков.
– В присутствии человека не говорят о нем в третьем лице, – улыбнулась женщина.
– Куды мне до пего! – нахмурился Иван Степанович. – Павел – светлая голова, недаром пошел на повышение, а я…
– Простой электрик, – рассмеялась Лида. – Ты уже говорил… Дело не в этом. Я любила Павла, наверное, я сейчас люблю, конечно, не так, как раньше… Зачем тебе женщина, Иван Степанович, которая все еще любит другого?
– Я буду тебя на руках носить, Лидушка! Ноги мыть и воду пить! Молиться!
