«Неужели он не понимает, что „капелька“ – это противно!» – с раздражением подумала Ирина. И еще она подумала, что в больших дозах, как говорится, трудно вытерпеть Илью. Он ведь замучает своими «капельками», «баиньками», «Ирусями», «грамуленьками».
Он выпил, закусил печеньем, попытался ей всучить рюмку с вишневой наливкой – его настырности можно было позавидовать, – Ирина осторожно отводила его руку, боясь расплескать, но он все-таки заставил выпить. Полез целоваться, но она заметила:
– Вытри губы.
Он послушно вытер губы бумажной салфеткой, небрежно спросил:
– Когда твой классик вернется с благословенных югов?
Вадима он звал «классиком», вкладывая в это слово изрядную долю добродушной иронии. Надо сказать, Илья был незлым человеком и умел ладить с другими людьми, чего о Вадиме нельзя было сказать. У Федичева все друзья, а у мужа их – раз-два, и обчелся.
– Через неделю, – ответила она.
– Ируленька… ну иди ко мне, – заулыбался Илья.
– Выключи свет, – сказала она.
Когда ночью в дверь раздался громкий стук, Ирина сразу все поняла.
– Вадим, – обреченно произнесла она, не двигаясь с места.
Илья подскочил на тахте, будто подброшенный стальной пружиной. Включил свет, схватил со стула брюки, стал лихорадочно натягивать на себя, в его черной бороде раздражающе трепетало перышко из подушки.
– Ради бога, не открывай! – прошипел он, путаясь с рубашкой.
Ирина встала, набросила на себя отцовский рабочий халат с пятнами краски на полах и пошла открывать: она знала, что муж рано или поздно вышибет дверь.
– Здесь нет запасного выхода? – задыхаясь, спросил Илья. Он надел рубашку и стоял посреди мастерской с туфлями в руках. Лицо бледное, глаза испуганно расширились. Нижняя губа подергивалась, каблуки туфель глухо постукивали друг о дружку.
– Попробуй в окно, – нашла в себе силы пошутить Ирина.
Но он не понял юмора, бросился к огромному, в полстены, окну.
– Дурачок, это же пятый этаж, – сказала Ирина. Она отбросила железный крюк, щелкнула щеколдой.
Вадим в мокром плаще с поднятым воротником молча смотрел на нее. Казалось, глаза его стали совсем прозрачными. Пожалуй, это единственное, что выдавало его чувства.
– Я некстати, да? – спокойно спросил он.
– Совсем некстати, – ответила она, не удержалась и обернулась: как бы Федичев от страха и впрямь не сиганул в окно. Муж легонько отстранил ее, вошел в комнату, оставляя на линолеуме влажные следы. Илья стоял на широком подоконнике и держал в руке тяжелый бронзовый подсвечник. Рубашка не заправлена в брюки, дурацкое белое перышко торчало в черной бороде. У него был такой жалкий, нелепый вид, что Ирина чуть было не рассмеялась. Ей не было страшно: как только она увидела измученное, с неестественно светлыми глазами лицо Вадима, сразу поняла, что скандала не будет. Не боялась она и конца их отношений, – если уж честно говорить, то давно была к этому готова. Рано или поздно все это должно было случиться. Все тайное рано или поздно становится явным. Удивительно другое: обычно муж, возвращаясь из поездок, либо звонил, либо давал телеграмму, будто специально предупреждая ее, чтобы не застать врасплох. И вдруг такое… С солнечного юга просто так не уезжают раньше срока в осенний промозглый Ленинград.
– Если вы дотронетесь до меня, я вас ударю этой штукой, – хрипло заявил с подоконника Илья.
– А ее… – Вадим покосился на жену, – значит, можно?
Федичев хлопал глазами и молчал, подсвечник подрагивал в его опущенной руке. Босые ноги – он так и не успел надеть туфли – казались огромными, пяткой он наступал на раздавленный кактус, но, по видимому, не чувствовал колючек.
– Чего ты хочешь? – глядя на иконы, спросила Ирина.
– Я вас бить не буду, – с насмешкой в голосе сказал Илье Вадим, никак не отреагировав на слова жены. – Можете поставить подсвечник на место. – Он повернулся к Ирине: – Драки, как в кино, не будет, дорогая… Я вспомнил, что дал на время твоему отцу одну икону, вон того Николая Чудотворца, так я пришел забрать его.
– Ночью? – чуть заметно усмехнулась Ирина.
– Бога чаще всего вспоминают ночью, – туманно ответил Вадим. Подошел к стене, осторожно снял небольшую, потемневшую от времени икону на доске без оклада, огляделся, взял со спинки стула серый свитер Федичева и аккуратно завернул в него Николая Чудотворца.
– Это… зачем вы? – растерянно промямлил Илья, но, наткнувшись на холодный взгляд Вадима, замолчал.
– Вот времена настали! – усмехнулся Казаков, стоя у двери. – Вернешься домой, отвернешь край простыни на кровати и, как притаившегося в складках черного таракана, обнаружишь любовника жены…
– Или любовницу, – будто эхо, откликнулась Ирина. Полы халата раздвинулись, обнажив ее полные белые ноги, в серых глазах двумя острыми точками отражалась электрическая лампочка на потолке.
– Живите, размножайтесь, – на прощание сказал Вадим.
Он уже взялся за ручку двери, когда услышал негромкий голос жены:
– Не ломай комедию. Тебе ведь это безразлично.
Казаков резко повернулся, шагнул в комнату, Илья испуганно дернулся, задев подсвечником за фрамугу окна.
