- Позволь, владыка, ответить не знающему сомнений греку. Разве может рассуждать разумно тот, кто пьет неразбавленное вино... - не успел Крез произнести последние слова, как тут же пожалел об этом. Он совсем упустил из виду, что и Камбиз в последнее время часто прибегает к этому напитку. Но он вовремя исправил допущенную им оплошность - недаром среди других придворных Крез прослыл мудрым. - Пьет безо всякой меры! Разве его ум волновали когда-нибудь заботы о своей стране, и говорил ли он ночами с бессмертными богами? Владыка, ты хорошо знаешь, что не мог я советовать великому Киру вторгнуться в чужие пределы - мы уже достаточно далеко находились от границ Персиды, и даже ветер не мог донести до изнуренных воинов сладкий дым их родных очагов. И полноводных рек мы пересекли в том походе не одну и не две! Кто из присутствующих не знает ошибки великого Кира? Он оставил большую часть войска, а сам с немногочисленным отрядом, по сути разведывательным, переправился через бурную реку и углубился во враждебную территорию. Так удивительно ли, что бессмертные боги оставили его, и славный Кир был разбит?!
Крез перевел дух и также спокойно, ровным голосом, продолжал:
- Владыка, последуй моему доброму, идущему из глубины не знающего корысти сердца совету: возвращайся в Персиду! Разве судьба, уготованная мне богами, разве выпавший мне жребий не говорит в пользу моего совета? Ведь было время, когда ослепленный своим благополучием, я видел вокруг себя только покорность и повиновение своих подданных и менее могущественных соседей. И я решил, что все доступно моей воле и моим желаниям: ни один враг не угрожал моей утопающей в садах Лидии, верные союзники всегда были готовы прийти мне на помощь по первому моему зову, уверенные, что и я поспешу к ним в трудный для них час! Талантам [талант единица веса в античном мире; колебалась от двадцати до тридцати килограммов] золота и серебра в моих кладовых никто, даже я, не знал числа, - недаром отважные мореходы разнесли по всем странам и сделали обиходной поговорку "Богат, как Крез!" И возгордился я, владыка, взыграла во мне непомерная гордыня, а ведь всевидящие боги не любят, когда она поселяется в груди смертных, даже у избранных ими людей. И мне не пришлось ждать долго кары, да и не ждал я ее, уверенный в неизменном благоволении бессмертных богов... Не буду скрывать, владыка, и я метил на мидийский престол, мечтал присоединить к своей огромную державу Астиага, чьи рубежи омывали воды трех морей и Океана [в представлении древних греков Земля, имевшая форму боевого щита, со всех сторон омывалась рекой Океан], который вы, персы и мидяне, называете "Морем Вурукрта". Надеялся я в глубине сердца, что мне, своему союзнику, завещает он Мидию. Были на то причины, владыка, ты же знаешь: царица, любимая жена Астиага, мать матери Кира, была моей родной сестрой! И еще одно обстоятельство, самое существенное из всех, подогревало мои надежды, лелеемые долгие годы в моих чертогах в ожидании ухода в мир иной престарелого, обиженного богами Астиага: не было у мидийского царя сыновей-наследников...
Сейчас, когда прошло более двадцати лет после того, как моя Лидия стала одной из сатрапий твоей державы, мне ясно, насколько наивны и беспочвенны были мои притязания на мидийский престол. Это я понимаю сейчас, двадцать лет спустя, а тогда... С годами мы становимся много мудрее, владыка, и именно поэтому старость в почете у всех без исключения народов земли... Как и следовало ожидать, почувствовав над собой холодное дыхание смерти, Астиаг призвал в Экбатаны [столица Мидии] своего любимого внука, еще совсем юного Кира, и завещал ему свое огромное царство. Все мидийские вельможи склонились ниц перед новым владыкой, любимцем Ахурамазды, признали его божественную власть над собою...
