И сейчас ехал к нему в таком же состоянии, одну за одной глотая таблетки. Ко всему прочему, никак не отступала головная боль, и если машину потряхивало, в затылке будто смола кипела — лопались огненные пузыри. Кочиневский все замечал, но с вопросами не приставал, лишь раз предложил остановиться где-нибудь в гостинице и отдохнуть, однако Крюков велел ехать в Москву. В какой-то момент вроде бы полегчало, и он почти мгновенно уснул, но проспал всего двадцать минут, после чего голова словно распухла, и треск смоляных пузырей уже не прекращался. Он пожалел, что не послушал помощника — обычно после нормального сна все проходило, и не решился лететь самолетом из Новгорода, намереваясь по дороге обдумать предстоящий разговор с Кузминым. Однако боль не позволяла сосредоточиться, и в результате он оказался неготовым к встрече, а ситуация складывалась тревожная. По всем расчетам прокуратура обязана возбудить уголовное дело, и ничего в этом опасного нет, но едва она это сделала, как сработал врожденный инстинкт самосохранения — Крюков сильнее смерти боялся тюрьмы. Он отлично понимал, что никто его не арестует и никогда не посадит, однако вдруг стало страшно: что если в самое последнее мгновение Кузмин откажется от него? Произойдет что-нибудь невероятное, непредусмотренное?
У него было чувство, что он висит на волоске еще и потому, что время летело стремительно, а конкретный результат отсутствовал. Политолог мог посчитать, что Крюков не в состоянии выполнить поручение и снять свою отеческую заботу, и что будет с ним завтра, никому неизвестно. Поэтому он намеревался встретиться, доложить обстановку, убедить, что все идет по плану, хотя о таких встречах они не договаривались и существовала опасность — неожиданно себе навредить.
С сомнениями и с головной болью он оказался в Москве, а поскольку определенного решения не было, то, оттягивая время, вначале поехал в Кремлевку, где лежала мать. За последний месяц дело пошло на поправку, она стала разговаривать, только мало и тихо, в основном просилась назад, в Анжерку, понимая, где находится, и уже узнавала сына, однако смотрела на него молча, немигающим взором, и иногда махала рукой. Ею занимались опытные врачи, и Крюкову было обещано, что еще через месяц они снимут остаточный стресс, подлечат легкие, сердце и кучу сопутствующих заболеваний, но ее придется свозить, куда она просится, чтобы это не стало навязчивой идеей.
Он не был у матери уже две недели, временный пропуск в больницу оказался просроченным, в проходной начали как-то назойливо спрашивать, кто, откуда, почему посещение в неурочное время. Слушая эту бестолковщину, Крюков неожиданно заподозрил самое страшное, просунул руки в окошко и схватил служащего за грудки.
— Что с матерью?!
— Да откуда же я знаю? — залепетал тот, стараясь вырваться.
На помощь ему подскочили еще двое, а со стороны Крюкова — оба телохранителя, и чуть не завязалась драка. В это время к вертушке выскочил милиционер, за ним — мужчина, явно из ФСБ. Крюкова с телохранителями оттеснили от бюро пропусков и потребовали документы.
— Что вы в самом деле? — добродушно спросил потом мужчина. — Нервы сдают?
Когда проверили по журналам, оказалось, все в порядке, больная Крюкова на месте, выздоравливает. Ему выписали новый пропуск и впустили на территорию больницы. Он шел к корпусу, где лежала мать, запоздало раскаивался, что повел себя не как государственный муж, а будто анжерский пацан, и одновременно чувствовал и понимал, что никогда от этого не избавится. В отношениях с матерью он всегда будет мальчишкой, малым ребенком, для которого ее смерть неприемлема, как своя собственная.
Мать в палате оказалась одна, соседка ушла на процедуры. Она лежала в одежде поверх одеяла и на стук двери среагировала не сразу.
— Здравствуй, мама, — сказал он возле постели. Только тогда заторможенный взгляд сдвинулся в его сторону.
— А, Костя, — она медленно села. — Жду, жду, все нет и нет…
— Ну как ты, мам?
— Хорошо… Здесь хорошо лечат, не то, что у нас в Анжерке. И обхождение…Ты что-то совсем похудел, бледный. Работа тяжелая?
— Тяжелая…
— Вот бы и тебе полежать здесь, полечиться.
— Да я пока здоров, — он вспомнил, что ничего не принес, хотя бы яблок купил. — Когда обещают выписать?
— Здесь ведь выписывают, как попросишься. Я не прошусь пока, раз попала сюда, надо лечиться… Ты, Костя, подумай, может, ляжешь, пока я здесь? Вместе было бы хорошо…
— Зачем мне, мам? Ты что это вздумала?…
— Как же, у тебя с детства нервная болезнь, — жалостно произнесла она. — В Анжерке не лечили, а здесь ведь могут. Сроду бы не подумала, в кремлевской больнице лежать буду… Я тут с врачом разговаривала, про твою болезнь ему рассказала. Он и говорит: месяц-два — и вылечим…
— Мне эту болезнь лечить нельзя.
— Это еще почему?
— Говорил тебе как-то. Такой болезнью болеют только гении.
— Ой, да что ты придумал? Какие гении, Костя?
— Например, Александр Македонский.
— Но какой из тебя-то гений? Да тебя отец по голове бил, от того и болезнь эта. Ведь говорила же, кричала, по жопе бей, по голове не надо, а он и меня…
