В горе оказалась глубокая пещера, эдак метров в двадцать, с ответвлениями и крохотными каморками — вроде монастырь пещерный! Заморыш поплутал по ходам и обнаружил там восемь человек, все старики, многие из которых уже слепые от темноты. Куда еще можно спрятать драгоценности? Только сюда, здесь они лежат! В благородство воровских законов заморыш не верил, подумал, вынесу им золото, а они сразу меня и порешат! Вышел наружу и сказал товарищам, мол, нету там ничего и ходить опасно, земля над головой шевелится. Они не поверили, попробовали раскопать вход пошире, но внутри что-то обрушилось, одному камнем по голове ударило, и воры ушли восвояси, в других местах искать. А заморыш потом вернулся, залез в пещеру с пиковиной, хотел монахов пытать, чтобы золото выдали, но с ним что-то сделалось: нож упал и рука тотчас высохла, как щепка. Он другой рукой ножик поднял — и другая плетью. Так испугался, что кое-как выбрался на свет и бежать. Товарищи спрашивают, где был, что с руками? Он говорит, баланом ударило…
Должно быть, клад так и не нашли, поскольку никто из ссыльнопоселенцев насмерть поражен не был. Случилась другая напасть, чему поверить было очень трудно, даже если рассказывали самые правдивые рассказчики. Будто в ночь с четверга на пятницу страстной недели у всех воров, как у того заморыша, напрочь отсохли руки, у мошенников вылезли из орбит и вытекли бессовестные глаза, у растратчиков, словно у ящериц хвосты, отпали языки, которыми они слюнили пальцы, чтобы отсчитывать себе казенные деньги, а вся прочая сволочь оглохла и онемела. Это им такое наказание было. Куда дели последних сидельцев монастыря, неизвестно, говорят, развезли по больницам, некоторых родные забрали, кто милостыню просить пошел или просто сдох под забором. Но с тех пор никого сюда не присылали, в обоих каменных храмах законопатили окна и двери, оборудовали вентиляцией и устроили межколхозное семенное зернохранилище. Говорят, рожь и ячмень засыпали прямо через световой барабан специальным погрузчиком, набивали храм под завязку, закрывали, и зерно до посевной не только не портилось, но и втрое повышалась урожайность.
Однако в первый год, как только в храмы загрузили зерно, пришел какой-то старик, походил вокруг, посмотрел, а потом подошел к кладовщику и спрашивает:
— День-то сегодня какой?
— Вроде, четверг, — говорит тот.
— А завтра, выходит, суббота?
— Что ты, пятница!
— Да нет, — возразил старик. — Пятница уже была, теперь будет суббота.
И ушел. Кто такой был, откуда? Говорят, все время кто-нибудь приходил, являлся, грезился — место такое.
Этот разговор вспомнили спустя семь лет, а тогда забыли за ненадобностью. И по-прежнему дивились бы чуду местные агрономы, зарабатывая ордена, но перед самой посевной, в субботу, тот же самый кладовщик разговелся немного раньше Пасхи, напился и не закрыл на кровле продыхи. А начался сильнейший весенний ливень, вода с крыш потекла на зерно, которое довольно быстро разбухло и разорвало храмы снизу доверху. Часть стен упала, часть осталась стоять с опасным креном. Кладовщика арестовали, на допросах он вспомнил о старике, да только мистику во внимание не приняли и его посадили. Испорченное семенное зерно стали возить скоту, но коров пучило от такого корма, начался падеж и потому терриконы ячменя среди устоявших стен проросли и превратились в сырье для солода. Местные мужики кинулись к монастырю варить пиво, поначалу, говорят, возили его по деревням двадцативедерными кадками, но однажды стена рухнула и задавила сразу трех колхозников, отцов больших семей, кормильцев. После этого начальство пригнало бульдозеры, которые за два дня столкнули проросший ячмень в озеро.
И будто этот же старик, очень похожий на того, что в пятьдесят третьем молодому Василию Федоровичу попадался, снова появился в Соринской Пустыни, лет семнадцать назад видели. И многие его вспомнили, даже заговорить пытались, дескать, постарел ты, а он ходит и будто не видит никого. Походил по улицам, во дворы заглянул, а потом погрозил пальцем и сказал:
— Вот погодите, будет вам и воскресенье!
Эту его фразу до сих пор никто растолковать не мог, одни считали, к добру, мол, наконец-то наступит воскресение, другие же ничего хорошего не ждали…
