– Я уже сама, сержант, не знаю, какая я. Вот у тебя было такое… – Она покусала губу и повернулась к нему всем телом. – Было у тебя такое, что ты по самому себе скучаешь? По себе прежнему? Другому?
Промахновский покачал головой и бросил окурок на землю. Уголёк сердито зашипел и потух.
– А у меня было, – продолжила Лиза. – Стараюсь это чувство прочь гнать, а не получается. Я ведь, сержант, не одну жизнь уже прожила, и ты не смотри, что молодая. Три жизни прожила. Первая: платьица, платочки, туфельки и цветы на первое мая. Вторая: первая любовь. Ну а третья… а третья – война. Когда всё полетело к чертям собачьим и в тартарары покатилось.
– А четвёртая? – тихо поинтересовался он. – Какой она будет?
– Не знаю, – вздохнула Лиза. – Вот её-то я и боюсь, этой четвёртой…
Они замолчали, думая каждый о своём. Лиза всё чётче и чётче понимала, что в её жизни нет никакого смысла – разве что только война. Она жила войной, дышала войной, и действительно не представляла себе, что будет делать дальше. Ведь когда-нибудь война закончится, снова придёт мир, и тогда… Тогда она, наверное, просто умрёт. Потому что не будет у неё того, ради чего стоить жить. Ей казалось, что она стоит на самом краю пропасти, и стоит только сделать шаг, как полетишь вниз, отчаянно цепляясь руками за пустоту. Ту самую, что до краёв наполняет сейчас истерзанную, окровавленную душу.
– Вы из Москвы? – снова заговорил Промахновский. – Мне постоянно кажется, что мы уже встречались прежде.
Лиза качнула головой.
– Не встречались, я никогда не была в Москве.
– А я из Москвы. – Он опять достал папиросы, выбил одну из пачки и, помявшись, продолжил: – Я просто к чему это спросил-то вообще. Тут говорят все, что ты из Бреста.
– Из Бреста, – подтвердила Лиза. – Хочешь про первый день войны из первых уст узнать?
Промахновский испуганно мотнул головой, и она поняла, что опять улыбается той самой улыбкой, что больше походила на угрожающий оскал, за которую немцы и прозвали её волчицей. У них даже откуда-то взялось её единственное фронтовое фото – слегка мутноватый снимок годичной давности, сделанный сразу после окончания курсов мастеров точной стрельбы. Она улыбалась на нём, но настолько неискренне, настолько не по-настоящему и вымученно, что улыбка и правда напоминала гримасу, звериный оскал. А в широко распахнутых глазах горела ненависть.
Лизе фото не понравилось, но она всё же сохранила его – просто так, на память. Может быть, через много-много лет, когда не будут уже грохотать выстрелы и полыхать взрывы, она вытащит его из дальнего тайника и взглянет в глаза себе прежней, чтобы вспомнить, что же так изменило, так исковеркало ту наивную девчонку с длинными косами и в лёгком весеннем платьице, в мир которой однажды ворвалась страшная кровавая война. Чтобы понять, откуда взялись у неё силы так смело смотреть в глаза самой смерти; понять, почему на протяжении всей войны она никогда не боялась погибнуть, но так отчаянно боялась жить.
– А я тебе всё равно расскажу, – усмехнулась Лиза. – Я накануне вечером замуж вышла. В четыре утра немцы налетели, а в шесть утра я стала вдовой. Родителей завалило взрывом, выбраться никто не смог, а сестру на моих глазах убил толстопузый немец, который пытался меня изнасиловать. Я воткнула ему нож в горло. И он сдох. Правда, я вся вымазалась в его крови. Но это нисколько не помешало мне присвоить его автомат и пойти убивать остальных. Знаешь, почему? – Она выдержала недолгую паузу. – Потому что у меня выбора другого не было.
И многозначительно замолчала, вскинув бровь и с язвительной ухмылкой смотря на Промахновского. Тот выпучил на неё глаза. В них ясно отразилось неверие, и Лиза понимала причину: она совсем не была похожа на того хладнокровного бойца, каким себя описала. Но внешность, как известно, обманчива, и за ее точеной фигуркой, длинными ногами, тонкими изящными запястьями и ясными изумрудными глазами прятался бессердечный и не знающий жалости истребитель нацистской нечисти. Каждого немца она считала своим личным врагом.
Лиза часто вглядывалась в свое отражение в зеркале, и всякий раз с удивлением подмечала, что на лице не написано никаких эмоций. Она не разучилась их чувствовать, нет, напротив, она стали ярче и острее. Просто она не стремилась их показывать. Боялась. Хоть и не признавалась в этом даже самой себе.
Дождь наконец закончился, из-за туч выглянуло весёлое умытое солнце и заиграло яркими зайчиками в мокрой траве. Лиза встала и шутливо отдала Промахновскому честь.
– Ну, бывай, сержант. Не хворай.
– Руку к пустой голове не прикладывают, – напомнил парень.
Лиза фыркнула:
– Не тебе меня учить.
И направилась обратно в избу. Она уже жалела, что так разоткровенничалась перед Промахновским, что наговорила лишнего. Не нужно ему ничего знать о её судьбе.