Во время этого визита в Париж, однажды вечером, когда был пьян, Джонатан решил пойти и постучаться в дом Барбары. Когда он оказался так близко к месту, где жил Серж, все аргументы, которые он выдвигал против такого визита, больше не работали.
«Я просто должен попробовать. А там посмотрим».
К счастью или к несчастью, ответа не последовало. Он нацарапал записку, сложил, написал на ней имя Сержа и сунул под дверь.
Однако, в эту же ночь, протрезвев и пав духом, он уехал на поезде. В его город не было ночных рейсов, пришлось брать билет до соседнего. Замёрзший, он вышел в незнакомом месте, почти засыпая на ходу, а утром пересел на местный поезд и добрался до своего городка. Он был перевозбуждён и с опасным выражением посматривал на детей. Ему пришлось прождать до полудня, чтобы сесть на деревенский автобус. Он казнил себя за то, что пошёл к Барбаре и оставил записку. Он напился.
Его настроение стало ещё мрачнее, он рвал все письма, не читая, бормоча под нос:
– Они воображают, что смеют мне писать. Сволочи.
Весной его состояние ухудшилось. Он пил всё больше и больше, сидел целыми днями, ничего не делая, разговаривал сам с собой и подвергался внезапным приступам ярости, которые он вымещал на всём, что попадалось под руку.
Из-за успеха гравюр в марте его попросили проиллюстрировать издание «Новой Жюстины» де Сада. Это было важное поручение, и очень хорошо оплачивалось. Роскошное издание в богатом переплёте было частным заказом, так что руки у него были полностью развязаны. Долгое время эта книга была вожделенной покупкой для школьников и зерном для риторической мельницы всякого рода доктринёров; это секретное издание должно вернуть ему заслуженное место.
Джонатан полностью погрузился в работу. Рисуя, он мастурбировал столько же, сколько, наверное, сам де Сад при написании этой книги, и каждая иллюстрация, придуманная и выполненная без малейшего усилия, стоила лишь нескольких залпов его орудия. Он стал лучше есть, меньше пить и спать без кошмаров. Он саркастически рассмеялся, когда подумал, что чрезвычайная лёгкость и сила, с которой он создавал эти изображения, обязаны долгим годам тайной практики, посвященной милейшим из детских лиц и самым нежным телам. Тогда он и представить не мог, для чего это пригодится.
Когда пришло лето, он закончил свои сто четырнадцать гравюр.
Издатель восхищался ими, но не принял. Джонатан – объяснил он – слишком много внимания уделял сценам пыток и педерастии. Женщин практически не было видно; Опять же художник слишком увлёкся карикатурным изображением сводниц и голых старух. Ну и, в конце концов, всё было слишком жестоко. Если бы издатель обладал чувством юмора или был просто глуп, он мог бы сказать Джонатану: «Фу! Прямо садизм какой-то»
Вместо этого он объяснил, что эти тома должны быть проданы влиятельным людям, врачам, членам парламента и прочим состоятельным и уважаемым отцам семейств, которых не обрадует этот переизбыток педиков, отморозков, пыток и говна. Там должны быть миленькие чистенькие красивые девушки, множество женских попок, традиционный секс, порка без крови, миленькие слезинки, маленькие девочки, будуары, разврат и несколько сцен ужасов, не слишком подробных, просто для атмосферы; но не эта мерзость, выявляющая самые неприятные аспекты работы. Романы де Сада не были ни руководствами по расчленению, ни отчётами из Освенцима; и их юмор...
Джонатан без возражений забрал свои рисунки. Его агент принял их как есть. Они пошли в ограниченную печать не для публичной продажи, всего тридцать комплектов, которые разошлись так быстро и по такой высокой цене, что Джонатану можно было теперь целый год не работать. Это было к лучшему, потому что ему больше не хотелось ничего творить.
Его также попросили сделать ещё рисунков такого же рода для нескольких элегантных и непристойных книг, все по части порки и чёрной кожи. Джонатан отказался. Более того, он истощил эту сторону своей натуры. Свою неспособность выразить словами – что основы морали семьи и школы, по сути, являются живодёрством (хоть и не в буквальном смысле) – он компенсировал изображением взрослых, занятых расчленением детей. Он почувствовал себя свободным от боли. Что касается эротического потенциала изображений – а точнее, их созидания – он его больше не испытывал. Он вернулся к мягкому и ленивому настрою.
Впрочем, на его репутацию сами комплекты репринтов практически не повлияли. О них говорили больше, чем их видели – точно так же, как о нём говорили, но никто его не видел. Его отшельничество было шокирующим и оскорбительным для тех, кто ему благоволил. Группки скучающих неудачников, паразитов, чья профессия состоит в том, чтобы признавать или отрицать таланты других в соответствии с меняющейся модой, не терпят такого пренебрежения. Вы должны им льстить, угождать, оказывать знаки внимания. Безразличие Джонатана было воспринято как проявление высокомерия и презрения.
