Серж, каким он жил в памяти Джонатана, явно не соответствовал никому из ныне живущих. Тот другой Серж, что жил сейчас так далеко отсюда – сын Барбары, тот, что ходит в школу, смотрит телик, слышит только мать, учительниц и детей идиотов; которого наблюдают, измеряют, взвешивают и корректируют доктора; тот, кто просит три франка на покупку комикса, морщит нос за ужином и хвалит школьные обеды; которого оценивают, отмечают и описывают в государственных документах; тот, у кого болит живот; чьи запястья и щиколотки оголяются из-за одежды ставшей ему малой – этот Серж, весьма вероятно, вызвал бы у него горькие слёзы, если бы он осмелился его представить. Его воспоминания о мальчике не могли вынести нового Сержа, во всяком случае, того, что жил вдали от него, полной противоположности тому, кого он знал, ждал и боготворил.
Тем же летом Джонатан совершил несколько непристойных нападений.
Прогулки по сельской местности успокаивали его, но возле дома гулять было невозможно, зато он обнаружил несколько красивых мест на другом конце города, куда можно было добраться на автобусе из деревни. Время от времени он там прогуливался.
По пути – либо на берегу реки, либо на краю поля, ему попадались пацанята, иногда лет восьми-девяти. Они были не слишком грубыми. Повстречав их, Джонатан забывал о сдержанности. Он приветствовал их, улыбался и заговаривал с ними, наслаждаясь их голосами и жестами, счастливыми взглядами, сиявшими на их прекрасных лицах. Ему хотелось обнять их, прикоснуться к этим весёлым ногам, к задней части их шеи, к щекам и плечам. Нет ничего проще – и ничего невозможней. Поэтому Джонатан, ограничивая себя принятым приглашением, иногда опускал руку им на живот, если уж совсем не было сил оторваться.
Первая жертва стояла и писала на изгородь у кроличьих клеток. Мальчонке было лет восемь. Когда Джонатан приблизился, ребёнок, стоя с расставленными ногами, не стал прятать свой член с длинной крайней плотью, но предпочёл обернуться и поздороваться, сделав зигзаг жёлтой струйкой. Джонатан подождал, пока мальчишка застегнёт шорты, затем остановился, сел и заговорил о пустяках, как это делают люди, повстречавшись на прогулке.
Малыш опустился на корточки рядом с Джонатаном, а тот взялся за промежность мальчика простодушным движением, словно обхватил ладонью пушистую головку одуванчика. В ответ ребёнок просто лёг на землю и широко развёл ноги. У него была застенчивая улыбка, добрая и слегка недоверчивая. Вскоре он расслабился. Он осторожно расстегнул шорты, там, где его членик уже напрягся. Он ничуть не удивился, когда Джонатан поцеловал и облизал его появившийся орган. После благовоспитанного «Ох!» он сам завладел членом молодого художника, чтобы вежливо передать ему те движения, которые он сам испытал в том же месте. И когда Джонатан спросил его с оттенком лицемерия – может быть, тому неприятно – мальчик просто ответил: «Нет, мне нравится».
Наконец, Джонатан отвёл свой член, укрыл его, прижав к траве, опасаясь, что ребёнок удивится его сперме. Мальчишка закончил тем, что потёр себя, затем осмотрел свой писюн, словно ожидая чего-то. Он отодвинул крайнюю плоть, прищурился на уретру с её алой и солёной глубиной, а затем, когда членик стал мягким, снова оделся.
Он немного рассказал о своей жизни. Он оказался невинен и глуп, как котёнок, и Джонатан был так разочарован, что ему стало стыдно за то, что прикасался к нему.
Тело этого ребёнка отличалось от тела Сержа. Он был нордической посредственностью, его плоть более податливая, кожа менее нежная, член короче, более изогнутый и более мягкий. И Джонатан почувствовал, как сотрясаются миры, покуда он путешествовал через пространство и время – к своему дому, своей стране и своему детству двадцать лет назад. Время его первой любви, когда он был в том же возрасте.
Мальчика совершенно не интересовал Джонатан. Он скучно рассказывал про кроличью ферму и об удовольствии убивать. Он часто вспоминал папу и повторял: «Сейчас каникулы» – или – «Собака на ферме - хороший крысолов». Эти банальности вызвали у Джонатана отвращение: у него не было опыта с заурядными детьми, пустыми детьми из обычных семей.
«Настоящая некрофилия», – думал он, уходя.
Эта жалкая удача оставила его несчастным, и он какое-то время удерживал себя, прежде чем начать снова.
Его поразило, что его немодные сексуальные пристрастия свелись, в конце концов, к похождениям потенциального папаши: глупые девушки в барах, полногрудые и пустоголовые. Половая и возрастная разница между объектом его любви и теми, кого дозволялось любить, вряд ли что-то значила перед лицом такого убийственного сходства. Вы не измените мир, поменяв предмет своей страсти: это общество, как бы вы на него ни смотрели, может предложить только одно.
