– Знаешь, что я придумал?… Я подумал, что если в море есть дыра, то вся вода уйдёт в неё, и тогда вот что случится. Видишь, море утекает в дыру, и лодка очутилась на суше. Кругом песок. Им повезло. Малыш собирает морских звёзд. Они делают из них ожерелья и надевают себе на шею. Я не нарисовал слона, но он всё ещё здесь.
– Знаешь, что я делаю дома? Это не сложно! Я режу лук, обжариваю его на сковороде с маслом, а затем, когда он становится золотистым, кладу его в фарш, ну, хотя бы, шесть унций, разбиваю туда пару яиц, затем делаю так (перемешивает руками), делаю шарик, расплющиваю его (удар кулаком), потом кладу на сковородку с большим количеством масла, потом ем. Он становится хрустящим снаружи! Но если не добавить соль и перец, будет не так вкусно. Это правда. Я постоянно это ем. И спагетти.
Отменный аппетит Сержа теперь стал и вовсе чудовищным. Это беспокоило Джонатана, у которого было гораздо меньше денег, чем когда ребёнок жил с ним в первый раз, но он не смел сказать об этом. Готовил он всё так же изумительно; и каждые два или три дня они посещали соседний городок, где мэрия построила бассейн, а неподалёку в старых гравийных карьерах – центр водных видов спорта, к которым пристрастился Серж; ему требовалась одежда и многое другое; он читал в постели гораздо больше обычного и проглатывал за вечер две-три маленьких книжки. Месячного жалованья Джонатана должно было хватить на пару недель.
Понятно, что он не мог написать родителям Сержа – он не сомневался, что тогда его заберут.
У него не было ни богатого друга, ни щедрого, ни, уж тем более, богатого и щедрого. Он сказал себе, что придётся воплощать в жизнь импровизированную ложь, которую он сказал Симону: снова заняться живописью – не обязательно писать изысканные полотна по заказу агента и клиентов его "Huns de luxe" – всё, что можно продать быстро и кому угодно. Его мастерство живописца (которому он не придавал значения, но осознавал за собой этот грех) позволяло ему не глядя рисовать пером или кистью самые красивые лесные поляны и самые весёлые деревенские пейзажи, какие можно увидеть в любом супермаркете, не говоря уже об обнажённых женщинах, по части которых он был действительно хорош, часто копируя разрешённые работы, да и шедевры.
Проблемой было именно продать их. Тем более, летом торговля почти умирала. Ему следовало двинуться на юг, к Средиземному морю, делать портреты по вечерам возле кафе. Людям это нравится; он знал, как добиться похожести, очень сильной, или умеренной. Прежде он жил этим целый год, во время своего первого пребывания во Франции. Ему было восемнадцать. Он заработал достаточно денег, чтобы исполнить единственное желание, которое вызывал в нём Париж: уехать, куда глаза глядят. Что он и сделал.
Спустя много лет он всё же вернулся. Для него во Франции было что-то показное, застывшее и старческое, что соответствовало его нелюдимой натуре, и чего он больше нигде не встречал. И колеблющийся свет на этом краю континента, ни серый, ни яркий, ни сочный, ни прозрачный, ни завуалированный, ни сияющий – как впечатление, производимое каким-то тусклым человеком, который изо всех сил старается казаться не выдающимся, а приятным и интересным, – этот свет, который никогда не господствовал над зрелищем, но и не льстил, этот свет оставлял его глаза в покое. Его излишне хрупкие глаза, настолько очарованные уже созданным, что делали художника в нём бессильным. Лишь слабость искусства дала ему силы быть художником, несмотря на совершенство того, что существует.
Он не понимал ни этого направления своей жизни, ни того неистового энтузиазма, который вызывали его работы с подростковых лет. По крайней мере, у него были причины рисовать, даже если он не понимал энтузиазма зрителей. К настоящему времени у него больше не было причин что-либо делать. Его единственным настоящим и единственным будущим был Серж, его брат.
Так что делай всё возможное, чтобы достать деньги.
Он написал издателю, тому, что заказал, а потом отверг иллюстрации де Сада. Ещё не наступил август; он получил благоприятный ответ. Джонатан не знал книги, которую придётся иллюстрировать; она была из той области французской литературы, с которой он вовсе не был знаком. Он бы согласился в любом случае, если бы не одна проблема: он затребовал существенную предоплату – почти полную стоимость работы. Издатель, возможно, наученный предыдущим горьким опытом, предложил лишь крошечный аванс. Джонатан отказался от заказа под действием какого-то рефлекса, который до сей поры питался его безразличием к деньгам, а теперь наоборот – исключительно деньгами.
