Сегодня, накануне Троицы, все идут домой с березками. Я тоже захватил по дороге одну и бережно несу ее, вдыхая острую свежесть только что распустившихся клейких листочков.
Она невольно настраивает меня на несколько сентиментальный и меланхолический лад, совершенно не соответствующий моему возрасту стареющего и знающего цену жизни циника.
Сегодня мне чужды эти когда-то искренне вырвавшиеся строки. В клейкой свежести березовых листьев есть что-то заставляющее забывать о действительности: седеющей голове, неудачно сложившейся жизни и о том, что все прожитые годы можно было бы использовать более целесообразно. Иметь, скажем, какой-то свой угол, семью, а не разбросанных по всему земному шару бывших жен, от которых не осталось даже выгоревших на солнце карточек.
Впрочем, я не могу сейчас считать себя вполне одиноким. Дома меня ждет женщина, не ставшая, правда, моей женой, но и не настолько далекая, чтобы я мог считать ее совершенно чужою.
За три года совместной жизни мы даже привязались друг к другу, как могут быть привязаны цепная собака; и будка, около которой она сидит.
Она не очень молода, но достаточно хорошо сохранилась для того, чтобы иметь, от времени до времени поклонников, пленяющихся ее искусственно деланной детскостью. Она добра, великодушна, женственно-обаятельна и упряма настолько, что убедить ее в чем-нибудь так же трудно, как сдвинуть с места гранитную скалу. Нужно взрывать динамитом.
Она вся соткана из совершенно непримиримых противоречий, в которых щепетильность, аккуратность, доходящая до абсурда, до собирания пылинок с пола находятся в резкой дисгармонии с абсолютной неспособностью к логическому мышлению. Всякий разумный довод при плохом настроении вызывает у нее гневную, истерическую вспышку, а в хорошем — шутливую, ласковую отговорку, после которой остается только развести руками, погладить головку с упрямо вздернутым хохолком и отойти с твердым намерением навсегда отказаться от подобных попыток.
Ее поклонники приводят меня в тихое бешенство. И еще больше я злюсь от того, что она искренне объясняет это мое состояние — ревностью. Но это совсем не так. Меня раздражает то, что в ней их привлекает все нарочитое, деланное несвойственное ее настоящей сущности. Эта ненужная игра в капризного ребенка, смешная в ее возрасте, жеманное кокетство, истерическая надуманная оживленность и искусственный смех могут притягивать только тупых и ограниченных людей, неспособных проникнуть немножко дальше внешней человеческой оболочки.
Но я хорошо знаю, что в глубине, под этой маской, запрятано чудесное; много и больно страдавшее человеческое сердце. Сердце, убитое неверием.
В моем представлении возникает одинокая, беспомощная женщина, уходящая зимой из собственного имения на станцию. Она не может оставаться, там, где ей не верит самый близкий человек. Это страшная вещь! Правда, в которую не верят, так легко претворяется в ложь.
Дальше — скитание по чужим людям, враждебный город, борьба за кусок хлеба и печать отверженности на лице.
Я вижу идущую по улице маленькую, больную и гордую женщину. Она не ела несколько дней, но не может сознаться в этом своим знакомым. У нее звон в ушах и противная свинцовая тяжесть во всем теле. Еще секунда, и она упадет в обморок тут же на улице… Но нет… это ничего. Надо только собраться с силами, прислониться к дому… и все пройдет. Ее только что приглашали к обеду… — Ну, нет, благодарю вас… Я уже обедала…
Это смешно! Кто же нынче не обедает в этом благополучном сытом городе?
И ведь то были знакомые, гостившие когда-то в их имении. Могут ли они представить себе, Что-нибудь подобное после виденного там богатства?
Я вижу ее, полуослепшую от удара и нервного потрясения, с темной повязкой на глазах. И еще и еще многое, о чем лучше никогда не вспоминать.
— Нет, мне не надо ее масок. Долой их! И когда у нас возникают размолвки, когда она бросает мне в лицо резкие слова осуждения, или с деланным спокойствием говорит о том, что я ей безразличен, чужд и даже враждебен, мне хочется сказать:
— Милая, мне не нужно твоего внешнего притворства, ни игры в девочку, ни жеманного кокетства. Пусть ими увлекаются другие, которых можно обмануть. Снимем маски, и ты увидишь, что я, как нянька, баюкаю твое усталое и больное сердце.
Но я ничего не говорю. Я знаю, что все слова разобьются о неприступную стену гордости и упрямства. А ночью она будет долго плакать в темноте, запершись в своей комнате и убеждая себя в том, что я черствый эгоист и совершенно ее не понимаю.
