— Слепцы, вы не понимаете, что мои страдания ничто, в сравнении с Забвением, на которое вы себя обрекаете! — прокричал проповедник, зажимая рану, из которой сочилась кровь.
— Это мы ещё посмотрим! — раздался из толпы чей-то голос и сразу несколько камней попали в живот и ноги старика. Ещё один выбил ему передние зубы. Следующий — разбил бровь. Старик рухнул на каменные ступени, закрывая окровавленное лицо руками, но все новые и новые предметы летели из бушующей толпы, попадая ему в спину и голову.
— Да что же это вы делаете, люди, вы же человека убиваете! — запричитала прилично одетая женщина с седеющими волосами, уложенными в высокую прическу.
— А нечего было на богов и на нас хулу наводить, — ответил ей маленький мужчина в мясницком фартуке. — Тьфу, тоже мне праведник. Богохульник он и все тут. Хвала, что хоть не у храма Златосердцего своё выступление устроил. А то ежели бы он его обидел…
Мужичок испуганно схватился за висевшие на его шее обереги и поплевал себе под ноги. Тело старика билось от попадающих в него камней, горшков, костей и всякого мусора, а каменные ступени и резные колонны храма заливала его кровь. Неожиданно позади толпы раздался свист и громкая ругань. Сквозь зевак, бесцеремонно толкаясь и работая деревянными дубинками, двигались семеро стражников, одетых в оранжевые рубахи, кожаные нагрудники и медные шлемы.
Увидев их, несколько заводил тут же скрылись в притихшей толпе, переставшей бросать камни в скрючившегося и завывающего старика. Старший из стражников, шлем которого украшалоранжевый конский волос, оглядел сурово толпу, а потом, ткнув проповедника дубинкой, строго произнес.
— Что за непорядок у вас тут? Чем провинился этот старик?
— Хулу на богов возводил, господин, — выкрикнула из толпы какая-то женщина. — И нас, добрых кадифцев, поносил всякими словами. Однобожник он!
— Правда, правда! — загудела толпа. — Богов клял! Все слышали! Нас оскорблял! Было!
— Понятно. Что конкретно-то говорил?
— Много чего, господин страж. Ой много чего и одно другого гаже. Что богов нет и молимся мы истуканам, — начала перечислять женщина. — Нас нечестивцами звал и говорил, мол от нас все зло, так как мы тут все лжецы, воры и распутники. А какая я распутница? Я честная тайларская женщина и только своего мужа знала. Детишек вот четверых рощу, а он меня в блудницы записывает и проклятиями грозит. Ну разве можно так и о честных людях? А?
— Нельзя! Нельзя! — загудела толпа.
— Но гаже всего, что он о богах так отзывался, господин страж, — не унималась она. — И где только, вы посмотрите: у храма самого Радока!
Стражник грозно посмотрел на корчившегося старика, а потом ударил его окованной палкой по ребрам, от чего тот завыл, словно больная собака.
— Ясно, — проговорил он. — Так, парни, у нас тут явно оскорбление богов и граждан, а так же крамола на государство. Берем его парни.
— А в толпе его слова кое-кто поддерживал, господин страж, — неожиданно заорал волосатые руки. — Я сам слышал. Парень, щупленький такой был. И это, девка ещё. Да ещё…
— Как точно выглядели?
— Да я что, помню что ли? Людей то вона сколько!
— Раз не помнишь, то и рот не разевай, — строго ответил ему страж. — Что я теперь каждую девку, что ли схватить должен? Нет? Ну вот и ладно. Так, кто в свидетели пойдет?
— Я пойду, — отозвалась родившая четырёх детей женщина, выступая вперед из глубины толпы.
— И, это, я тоже, — сказал волосатые руки.
После них в толпе нашлось ещё несколько свидетелей.
— А вы, господин, не желаете ли засвидетельствовать хулу на богов и государство? Слово воина, оно бы весомым было. Для судейских сановников.
Айдек не сразу понял, что командир стражей обращается именно к нему. А когда сообразил, замотал головой.
— Не могу я. Срочная служба.
— А, понятно. Жалко, конечно, но понятно. Дела военные. Не чета нашим, поди. Ну, не смею вас тогда отвлекать господин. Парни, берите этого под руки, только аккуратнее, чтобы по дороге его Моруф… ну или как там у этих однобожников верится. Короче, чтобы не подох он.
Стражи подняли едва живого старика и понесли сквозь редеющую толпу, которая постепенно начала разбредаться по своим делам. Айдек так и остался стоять возле храма бога судьбы, пока площадь возвращалась к своей обычной жизни, вновь заговорив сотнями голосов и звуков. Но фалаг почти их не слышал. Он был зол и злился все сильнее. Зол на старика, который погубил себя это дурной проповедью, но ещё больше — на самого себя.
