На долю секунды у меня мелькнула мысль: что, если попросить его остаться здесь еще на денек? Мы сможем продлить это лето, а возможно, и нас с ним сможем продлить, все выговорим, все расскажем, все решим. Но он спустился на платформу, торопливо ища по карманам сигареты, и, встретившись со мной взглядом, удивился: «Ты чего? Устала?» Я замотала головой: нет-нет, все хорошо.
Но я уже знала, что все не хорошо. Не хорошо, как же ты не понимаешь? Мне не хорошо.
Я решила все тогда, в тот самый момент на платформе. В последний день августа в Одессе закончилось лето и закончилась моя надежда на то, что это лето, как и наша любовь, будет вечным.
Говорят, что пока вы счастливы – вы еще не любите, это еще ничего не значит, пока все обстоятельства в вашу пользу и вам не приходится ничего преодолевать ради возможности быть вместе. Мол, любовь, не очищенная испытаниями, – и не любовь вовсе. Этого я не знаю – на испытаниях мои прежние отношения обычно обрывались. Значит ли это, что до Саши я не была по-настоящему влюблена или до Саши меня никто по-настоящему не любил, – этого я тоже не знаю, ведь и нас еще никто не испытывал. Можно ли считать проверкой наших отношений ночные звонки неизвестных девиц, от которых он лениво, временно входя в статус звезды, отмахивался? Стоит ли брать в расчет мои страхи и капризы, когда мне вдруг казалось, что он любит меня чуть меньше, чем мог бы или – буду честнее – чем мне бы хотелось. Это не стоило и получаса переживаний, после которых я снова была в его объятиях, в его теплом внимании, которое не могло не внушать спокойствие и уверенность. Все казалось мелким, нестоящим, когда он был рядом, когда брал мою руку в свою, когда говорил: «Это все ерунда, Ленка». Так совершенно.
Но пора взрослеть, да, пора быть ответственной, пора учиться отпускать. Понятия не имею, зачем это нужно и кто устанавливает временные рамки, но я приняла решение и следовала ему, а дальше – пусть будет, как должно быть.
Не знаю, почему говорят, что нет ничего сложнее, чем оставить того, кого любишь. Наверняка есть масса более сложных вещей – например, нажать на курок пистолета, целясь в человека, спрыгнуть с крыши многоэтажки, побить олимпийский рекорд, да мало ли что еще. Но нам кажется, что мы в центре вселенной со своей сердечной привязанностью, и никому не бывало так тяжело, как нам, и нет ничего страшнее, чем отказываться от того, чем хочешь обладать. И в этот момент меньше всего думаешь о том, что может быть еще больнее – куда еще хуже, если сейчас дышать невозможно?
Мы переходили через мост, и я вдруг подумала: «До того, как мы окажемся на том берегу, я должна сказать ему, что мы расстаемся». Это было озарение, вспышка: сделай это сейчас, Лена! У второй колонны я начну про то, как ничего не вышло, у третьей – попрошу прощения, у четвертой – предложу остаться друзьями, у пятой – пожелаю ему удачи. Это не так трудно. Только бы начать.
Он касается пальцами моей руки в робкой попытке сложить наши ладони, а я отдергиваю ее, как обожженную. «Что ты?» – смотрит на меня нежно и испуганно, и клокочущая лавина слов, слез, сомнений выходит залпом из желудка в горло, и я уже не могу говорить то, о чем собралась.
– Саша, я ухожу от тебя, – вдруг хриплю я.
Мы стоим на мосту, я – спиной к поручню, отрезав себе возможный путь для трусливого побега вниз, он – лицом ко мне, почти сердит – но это страх, я точно знаю, а кому здесь не страшно?
– Куда? Почему? – пожимает плечами растерянно. Он не понимает.
С грохотом въезжает на мост трамвай, дребезжит с надрывом, трясет и без того зыбкую землю под ногами, слепит солнцем в немытых стеклах, звенит, поддразнивая. Давай помолчим, все равно ничего не слышно.
Ты такой красивый, мой любимый. Кто-то лепил тебя специально для меня – каждая косточка в кистях рук, каждый тонкий волосок на шее, вены, выбегающие из-под ворота рубашки между ключицами, – все это было сделано по моему эскизу, по моим заявкам. Каждый раз, когда ты прикасался ко мне, мне казалось, что я всего лишь инструмент, тоненькая глупая скрипка, но ты – виртуоз, подносишь меня к плечу и начинаешь со взмаха выводить мелодию, и я становлюсь лучше прямо на глазах. И не было для меня ничего совершеннее того, как ты меня любил.
– Помоги мне. Отпусти меня. Сделай так, чтобы я ушла и никогда не смогла бы вернуться. Я не смогу сама, – внутри, с той стороны лица, от глаз к подбородку бегут соленые линии, сжимая кожу, сейчас я выскользну из себя, выпаду наружу, и никому меня не спасти.
– Ленка, что случилось? Почему ты просишь меня о таком?
– Так нужно. Я хочу этого.
Можно было бы сказать честно, но разве честна сама мысль о том, что, оставшись со мной, он испортит себе жизнь?
Между нами тоненькой дорожкой пролетает велосипедист, еще чуть-чуть – и задел бы, зацепил живот, поволок за собой, но нет – лишь ветерком обдуло. Неудивительно – три тысячи километров сейчас между нами, видишь?
– Просто скажи, – я вдруг начинаю трусливо умолять, – пожалуйста, скажи, что я больше тебе не нужна. Что ты больше не любишь меня. Мне так будет легче.
