— Пигалица, не пигалица, а сольную роль уже доверяют на полном серьезе. Ну, пока! Звони.
И Эля исчезла в черном проеме своего подъезда.
Дома дремала тишина. Все куда-то подевались. Брат еще в институте.
Бабушка, небось, где-то по очередям. А мама?.. Мама, как всегда, на работе.
Эля бросила в угол прихожей свой портфель и стала медленно разматывать с шеи длинный шарф.
«Мишка, а Мишка? Почему ты с ней теперь? И почему ты тогда поехал в этот свой спортивный лагерь? Лагерь-разлучник. Лагерь-наручник. Она же намного старше тебя, дурачок. Я тоже хочу быть старше тебя, слышишь? И она, что же, красивая? Красивая, да? А я какая?»
Она подошла к зеркалу, чувственно раздула ноздри, запрокинула назад голову и томно прикрыла глаза. Потом вдруг широко раскрыла их, вытаращила, что есть мочи, и показала себе язык. Эта гримаса, казалось, вполне удовлетворила ее.
На кухне Эля засунула в рот кусок хлеба, развела руки и встала в позицию:
«Так… Раз, два. три… Oл-ля! Господи, как мне хорошо, когда я танцую. Я могу разучивать все эти па до бесконечности и не устать совсем. Как же передать то, что я чувствую?»
Старый «Грюндик», который родители когда-то привезли из Эфиопии, скрипит, но добросовестно крутит колеса магнитофонных кассет…
— Слушай, почему ты везде этого клоуна рисуешь?
Подошла одна из подружек к Эле.
— Ну, это ж совсем не клоун. Не видно разве? Это Пьеро, — она подняла голову и задумалась. На листке бумаги нарисованный ею Пьеро стоял, обреченно опустив руки.
— А чего это у него такое грустное лицо?
— Это его тайна, и он в нее никого не посвящает, даже меня…
Приятный баритон из магнитофона завораживает… Эля садится на стол спиной к подружкам и смотрит куда-то в окно. Там уже темно и одуванчики ночных фонарей. Свет от них плавится концентрическими кругами.
— Это чьи стихи?
— Шевчук читает свои.
— А… Здорово!
— Интересно, — вставляет Эля как-то медленно, с расстановкой. — А какие девушки этому Юре нравятся?
— Кто его знает? — Пожимает плечами Таня, — о вот живет он совсем рядом, только дорогу перейти…
— Так близко? — Эля резко поворачивается от окна. В ее глазах еще отражается ночь. Она вдруг обхватила руками свои плечи и вздрогнула, будто сразу озябла.
В коридора хлопнула входная дверь, к в комнату заглянул брат Эльмиры: — Ого! Да вас тут вагон и маленькая тележка! Чего, салаги, все Шевчука гоняете? Ну-ну…
Девушки не обратили на него ровно никакого внимания. Только кто-то вяло поинтересовался:
— Чего это он в таком снаряжении? С практики, что ль?
— Нет, не с практики. Он у нас подрабатывает на чаеразвесочной фабрике грузчиком, — ответила Эля.
Мама, проходя на кухню, замирает в усталом созерцании у раскрытой двери туалета. Там ее сын, вернувшийся с работы, старательно вытряхивает из кирзовых сапог в унитаз россыпи черного чая.
— Мам, не удивляйся, пожалуйста. Это я, честное слово, слово дворянина, не крал. Все значительно проще. Там этого чая по колено, и мы ходим по нему. Что поделаешь, чего глаз не видит, то рот выпьет.
Лилия Федоровна ничего не ответила. Она подняла брови в каком-то высоком просветлении, и молча прошла на кухню. Там бабушка возмущенно машет рукой:
— Господи, помилуй! Лиля, да что же это такое? Сколько же можно слушать эту музыку? У меня голова не выдерживает!
— Ой, мамочка, оставь их. Успокойся! Пусть себе слушают, если нравится.
— Если нравится?! Да ты, Лиля, с ума, что ль, сошла? А уроки? Вообще, существуют же определенные обязанности и время для них! А эти девчонки? Их же дома потеряли… Был бы отец жив, все какая-то острастка была бы!
— Не ворчи! И хватит воевать. Давай-ка лучше чаю попьем, а? И откуда у тебя столько боевых сил?
— Скорей бы к себе в Москву, чтоб глаза мои этого ничего не видели. Да, да.
