— Ого, хорошо украшение. Я там, как дырка в чулке!
— Ну ты и скажешь! Нет, все нормально. И у режиссера память останется. Когда станешь у себя, в Питере, знаменитостью, он гордиться будет, что ты у него в фильме снялась…
«Мне сегодня приснился сон. Страшный сон… Будто меня нет.
У нас, в уфимской квартире на Достоевской, в большой комнате накрыт стол. Скатерть белая-белая, как снег. Все сидят чинно за этим столом. Свои и совсем мне незнакомые люди. Я вижу только Танькины глаза. Они большие-большие. В них удивление, испуг и слезы.
Я им всем пытаюсь что-то сказать. Кажется, перехожу на крик: — Здесь я, здесь! С вами…
Никто меня не слышит. Хожу около них, стараюсь задеть за плечи. Они меня не видят. С ужасом понимаю, что я здесь и меня нет… Это мои поминки… Как человек-невидимка, я пытаюсь плакать и смеяться, но это у меня не получается. Я — отсвет, я — эхо. Меня нет!
Проснулась! Слава Богу, проснулась!!! В окно — солнце, и, Слава Богу, что утро, что я могу сделать вздох и почувствовать каждую клеточку своего тела.
Да здравствует это радостное Солнце!
Да здравствует Свет и Пробуждение ото сна!
Дорогое пробуждение, ты прекрасно! Ты пахнешь свежестью утра и апельсинами.»
В комнату забежал Петька с апельсином в руках:
— Мам, ты что не просыпаешься? Я уж подходил к тебе и тянул за ногу, а ты никак не хочешь проснуться!
— Вот видишь, проснулась. Вкусный апельсин, да? Дай откусить.
Петя бросается на кровать к Эле, и они поднимают веселую возню. На пол летят подушки, одеяла. Тело матери пахнет сонным теплом и малыш, вдруг затихнув, щекой прижимается к ее плечу.
— Петь, к папе поедем?
— Поедем. Завтра?
— А почему бы и нет. Поедем завтра! Нищему собираться, только подпоясаться. — С нами нищий поедет? Какой нищий?
— Господи, это я такую поговорку сказала. Шутку, понимаешь? А поехать-поедем. Как только папа с гастролей вернется, нам позвонит — мы сразу и рванем к нему. Да?
— А гастроли какие?
— Гастроли — это его выступления в разных городах.
— И везде там он поет?
И Петруша, встав в позу, стал подражать отцу, поющему под гитару.
Что это было? И на каком курсе? Праздник? Феерия? Карнавал неосуществимых, почти материализованных желаний?
Прошумела гроза. Пестрая, удивительная группа каких-то невероятных, фантастических персонажей высыпалась из дверей института искусств.
— Люди! Дорогие наши человеки! Мы вышли к вам на улицу. Мы любим вас и будем дарить вам сейчас великие мгновения! Мгновения радости! Мгновения праздника!
Загримированные лица-маски. Яркие, несуразные одежды. Балахоны, пелерины, дохлые цветы на развесистой своими большими полями и красной шляпе коготки с Маринкиными глазами. Фавны с дудочками, римские легионеры в позолоченных сандалиях. Шуты колесом вдоль тротуара.
Пристроившийся в нише для реклам ударник со своей сверкающей системой барабанов и литавр встречает их, оглашая барабанной дробью гулкую улицу. — Привет! Музыкант! Ты, как нельзя кстати, сегодня играешь на этой улице! Шумная процессия с громкими зазывальными криками, звуками флейт и смехом, двинулась веселым галопом к площадке над рекой — любимому месту уфимцев. На месте снесенного дома архиерея и парка теперь здесь высится помпезное здание обкома партии, именуемое в народе «Пентагоном».
И рванулась навстречу открывшаяся взором необъятная даль там, за рекой. Голубая и бесконечная. Ветер с реки обдувает разгоряченные лица, треплет одежды.
— Мир, ты такой загадочный и прекрасный! Мы- твои, мы- из тебя! А ты из нас?!
Метнулась в сторону тетечка с узелком волос на затылке и с лицом, как закисшее тесто.
— Поговорим? Что вы можете доброго сказать? Тетечка испугана. В ее авоське забились, забрякали консервные банки:
— Господи, кто вы? Свадьба, что ль?
— Мы — веселые и неунывающие!
Вы разве нас не признали? Мы — ловцы радуг!
А над городом опрокинулись радуги. Одна, две, три.
Работает любительская кинокамера. В кадре несчастный Пьеро. Крупным планом его набеленное лицо, искалеченное страдальческой маской. Он страстно, почти теряя сознание, нюхает алые гвоздики. Вот он, содрогаясь от рыданий, бросает эти цветы на землю. Камера устремляется к земле, куда плавно опустились отвергнутые гвоздики. Теперь она, медленно поднимаясь, возвращается к несчастному Пьеро. Вместо него в кадре удивленные лица двух блюстителей порядка.
— А как? Что я для этого должна сделать?
— Как что? — у Эльмиры под гримом весело подпрыгнули брови. — Подарите просто так кому-нибудь улыбку, скажите ближнему что-нибудь приятное, проявите к тому, кто этого ждет, участие и доброту.
— Кто эти сумасшедшие? — нахмурившись, интересуется гражданка в платке, получившая в наследство от предков хлебопашцев-косарей широкие плечи, узкие бедра и крепкие ноги. Она, поджав губы, укоризненно качает головой.
— А вы, дядечка, хотите жить весело? У вас есть мечта? — трогает за плечо прохожего облаченная в длинное атласное с несколько смелым вырезом платье девица с Маринкиными глазами.
Мужчина, набычившись, что-то мямлит в ответ.
