Опять поднялся ветер и покатил по тротуару с бесшабашным озорством пустые пачки от сигарет, конфетные бумажки. Прогромыхала где-то сорвавшимся листом железа крыша. Пестрое шествие мелькает среди больших лип на бульваре, удаляясь все дальше и дальше…
Потемневшее небо и барабанная дробь одинокого ударника в сквозняке пустеющих уже к вечеру улиц.
На другой день в деканате института искусств легкое недоумение.
— Что была за демонстрация? Почему?
— Это ж кукольники! Объяснили нам, что это у них типа практики. — Но зачем же топать со своей практикой к обкому?
— Они вовремя поняли ошибку и быстро покинули то место.
— А-а.
И успокаиваются блики на застекленных шкафах со строем толстых, никому не нужных папок.
Над северной столицей всплыло на веслах лучей туманное, долгожданное солнце.
— Машина уже подошла! Едем, побыстрей собирайтесь, капуши! — Пап, а купаться там есть где?
— Наверное. Посмотрим, когда приедем.
— А бабушка будет рисовать?
— Конечно будет.
— Мне нравится, когда она рисует цветы.
— Да, Фания Акрамовна, не забудьте свои краски и бумагу!
— Спасибо, Лилия Федоровна. Я уже все для рисования себе положила в сумку. Атмосфера несколько накалена. В воздухе натянута тончайшая паутина размолвки между молодыми супругами. Она из невидимых глазу нитей, но зато стальных и грозно поблескивающих при натяжении.
— Эльмирочка, чего это ты так повязалась? Тебе не идет, сними-ка платок!
Эля только сверкнула глазами в сторону матери и ничего не ответила. Игра «в молчанку»… Потом она всегда кажется наивной и смешной.
— Лилия Федоровна, бесполезно что-нибудь говорить. Эльмира так повязалась специально для меня. Потому что и мне так не нравится. Петь, вот люблю я за это нашу маму. Все наоборот. И такая колючая, когда сердится.
Эля, не принимая миролюбивый тон мужа, передернула плечами и буркнула себе под нос:
— Тоже мне, дурак!
По дороге из Питера, незаметно для других, она перевязывает платок. Постепенно, как бы невзначай, восстанавливается мир. Уже в общем разговоре все смеются. У бабушек исчезает тревога в глазах.
Петруша шумно радуется и старается перекричать всех. Он счастлив, что вся семья в сборе и что они едут на природу.
А вокруг сосны. Через их роскошные мохнатые ветви солнце струит свои рыжие лучи. Свежий воздух напоен сосновым ароматом.
Они лежат под солнцем на траве. Жужжит какое-то насекомое, недовольное тем, что эти двое вторглись туда, где оно пасется. Юра водит травинкой по Элиному носу.
— Тебе хорошо? — Да.
— Ты знаешь, завтра я в Москву. Только туда и обратно…
— Я тебя буду ждать…
И она вдруг тихо засмеялась. — Ты чего?
— А так, вспомнила. Один из наших гастрольных концертов. Все о'кей — наряды милиции, ограждения, толпа желающих попасть. Я пошла домой что-то тебе принести. Не помню, что именно, ну неважно. Возвращаюсь — толпа уже такая, что не пролезть. А у меня животище с Петрушкой вот такой! Я кричу: «Да пропустите же меня, черт возьми!» Сама понимаю, что все напрасно. На лбу же у меня не написано, что я твоя жена, а что в животе у меня твое дите толкается — тоже всем все равно.
— Ну и как же?
— А так. Стала кого-то по башке стучать кулаком и лезть через ограждение. Время начала концерта, а я еще вся в борьбе, чтоб к тебе пройти.
Милиционер: «Куда? Назад!»
Слава Богу, кто-то из твоих ребят выручил…
— Ребята, соберитесь! Хватит болтать… По местам!
И началась репетиция.
— Саша, твой купец — прохиндей. Страшный и коварный плут, понимаешь? Он коварен тем, что скупает по дешевке покрывала, которые стоят жизни героине… А купец подбадривает ее мужа, мол, давай еще и еще! Это ведет к трагической развязке.
— Что, сцену повторим, где Эльмиры нет?
— Да, придется так.
— Привет, ребята! А вот и я.
По проходу зала учебного театра идет Эля.
— Приехала? Ну и здорово!
— Что там в столицах?
— А, ничего особенного. Все то же самое. Ну, что, все репетируем?
— Да. Но мало что получается.
— Плохо без Пал Романыча. Ну, ничего, Артур, справишься!
— Слушайте все: завтра идем к Пал Романычу в больницу. Лады?
— Я не знала, что он в больнице, проехала к нему домой… Артур, ты меня не уничтожишь, что я так запоздала?
— Что с тобой поделаешь!
Эля пошла переодеваться.
— Эльк, поскорей, а? Давай вторую сцену пройдем.
Она снимает туфли, натягивает на себя майку.
«Надо войти в роль. Так… Героиня этой грустной японской сказки, превращаясь ночами в журавля, работает у ткацкого станка, чтоб наткать как можно больше покрывал на продажу. Несчастная заколдована. Если муж ее увидит журавлем, то она так и останется журавлем…»
— Чего ты долго так, Эльмирк?
— Иду-иду…
— Готова? Давай бегом через сцену с куклами! Помни, наша героиня не может рожать, и поэтому радуется появлению детей.
Эля из кулисы легко пробегает через сцену.
Пожалуй, получилось. Артур улыбается. Только Эльмира может так облететь всю сцену и наполнить ее неповторимым очарованием своего присутствия.
После трехчасовой репетиции все взмокли. Эля уселась на пол и уронила голову в сведенные руки.
