Вера — дочка манекенщицы, которая показывает «туалеты для пожилых дам». Она знает много сплетен из жизни артистов, писателей. Мать ее часто в разъездах, и Вера живет одна. Сама себе готовит, следит за чистотой, за собакой, а учится равнодушно. Она очень любит стихи Ахматовой и Цветаевой и тоже пишет стихи. Из них я запомнила вчера одну строчку: «В этом мире я прохожая…»
Однажды мы поспорили. Я сказала, что современные поэты мне не нравятся, что они — ломаки, а признаю я Пушкина и Гейне. Вера даже губы скривила:
— Они так старомодны.
Тогда я прочитала ей мое любимое стихотворение.
Она спросила:
— Это Коржавин? Кажется, я читала.
— Нет, Гейне, — и я даже язык высунула. Ведь не читала, не знала его, а фыркала. А я уже столько раз замечала, что молодые поэты у него берут одну-две строчки и начинают вокруг прыгать. Но ведь так, хоть и не плагиат, а все равно — стержень, мысль не своя. И я ужасно благодарна Марине Владимировне, которая вначале насильно заставила меня его прочесть…
О мальчиках же Вера говорит очень цинично. Она их разглядывает так, как только в произведениях Мопассана мужчины разглядывали женщин. Считает, что теперь — равноправие. Начала я ей развивать свои теории о будущем, а она засмеялась и сказала, что будет манекенщицей, а в эту школу пошла потому, что она близко от ее дома. Да и потом факультативно нам обещали историю искусств читать, а это — модно. Полезно будет в разговоре потом вставить какие-нибудь фамилии или произведения.
Наши мальчики, по-моему, ее побаиваются. Во всяком случае, обходят, хотя она — очень хорошенькая: ярко-рыжая с зелеными глазами, и вся в черных родинках. Только бровей нет, но она говорит, что в школу их не подрисовывает, а так — не выйдет из дома, не подведя брови и ресницы.
Моя нынешняя симпатия — Люба, в очках. И начитана куда больше меня, и свободно по-английски, по-французски болтает и еще в музыкальной школе учится. Память у нее неестественная, цитаты она шпарит и в стихах, и в прозе, да и по математике за ней никто угнаться из ребят не может.
Она сама предложила мне дружбу, сказав, что у меня ум «оригинальный, хотя и неорганизованный». Я к ней ужасно привязалась. Насколько она лучше меня. Добрее. У нее есть особенность. Она ни о ком плохо не отзывается. И когда язвлю — смеется. Доказывает, что во мне говорит комплекс неполноценности. Вообще, высокомерные люди, по ее теории, все втайне мнительные и в себе неуверенные. Она меня воспитывает прямо как мама. Только на нее я не обижаюсь. Она обезоруживает улыбкой. Доброй, умной и терпеливой. По-моему, она очень похожа на Марью Болконскую.
У них дома много журналов выписывают, и она, как и Димка, следит за всякими новостями в археологии. Это у нее прямо пунктик. И тем более странный, что она решила стать астрономом. Спрашивается, какая связь между звездами и раскопками? Однажды она мне заявила: «Земля таит не только прошлое, но и будущее».
Я только рот открыла, а она пояснила, что прежние цивилизации знали какие-то секреты в области наук, сейчас забытые, а все, что может ускорить прогресс — всегда полезно…
У Любы есть «хобби». Она собирает научно-фантастические романы. Я тоже начала их читать. Главным образом, на уроках. Дома нельзя, мама следит, чтоб я не отвлекалась на внепрограммную литературу. А потом Люба заболела. Я каждый день к ней бегала, уроки носила, книжки и все поражалась, как часто она говорит о настоящем, умном, не вычитанном. Рассказала ей о Сороке, но она сказала, что он, очевидно, дурак и слабовольный тип, иначе ни за что мне не подчинился.
На днях у нас был в школе вечер. Меня мальчики на танцах не приглашали, а Любу — наперебой, хотя внешне я не хуже. Правда, один позвал, когда она отказала, но тут я фыркнула. Очень надо «запасным игроком». А ведь я хорошо танцую. Галку, правда, тоже не звали, и она сидела в углу и вела беседу с Антониной Федоровной, она стала ее любимицей.
Дома я сказала маме, что меня приглашали танцевать — я отказывалась. Мол, больше люблю танцевать с девочками, которые хорошо водят, чем с мальчишками, если они танцуют плохо. Смешная ложь?!
Но мне все-таки обидно, ведь я не из самых некрасивых в наших девятых классах. И на переменах со мной мальчишки постоянно заговаривают. Я потихоньку все Марине Владимировне рассказала, а она заявила, что, наверное, я от самолюбия сидела с очень высокомерным лицом, вот меня и боялись пригласить. А как надо сидеть? В глаза им заглядывать, что ли? Или неестественно оживляться и кокетничать?
Нет, такой ценой мне не нужны ни мальчишки, ни личная жизнь!
Сегодня мне исполнилось шестнадцать лет. Но радости я не испытывала. Весь день преследовала тоска. Чего-то не доставало… Мама целиком в свои библиотечные дела погружена, с отцом ссорюсь, настоящих друзей нет.
