Поднявшись утром, Гельмут заботливо укрыл Юдит, нежно обернул ее ноги пуховым одеялом, но она сбросила его, позволив теплому воздуху ласкать кожу. Она опустила босые ноги на ковер, вытянула носки, как будто пробуя воду в ванне, раскинула руки, наклонила голову, и воздух окутал ее словно парное молоко. Постоянная нехватка дров сделала ее жадной до тепла. Но она не стеснялась этого, как и того, что кружилась голой на пушистом ковре, что находилась в одной комнате с мужчиной, которого повстречала лишь накануне. Аромат настоящего кофе проник в ноздри, в которых до сих пор стоял запах вчерашнего вина. Как же беспечно они пили его, радуясь или, точнее, пытаясь скрыть смущение от того, что зарождалось между ними, а ведь так и было.
С улицы доносился стук башмаков русских военнопленных, Гельмут включил Брукнера и пригласил Юдит вечером пойти вместе с ним в театр.
Юдит забралась обратно в постель и натянула на ноги одеяло:
— Я не могу.
— Почему, фрейлейн?
— Фрау.
Гельмут был необычайно красив в форме. Он стоял перед зеркалом, надевая на шею Рыцарский крест.
— Я бы очень хотела, — добавила Юдит.
— Так почему бы тогда не пойти, моя красавица?
— Кто-нибудь из знакомых может увидеть, — прошептала она.
— Я прошу вас.
Гельмут присел к ней, щелчком открыл портсигар и закурил. Он смотрел на свои руки, и Юдит догадалась, что он боится отказа с ее стороны так же, как и она с его стороны.
— Простите, а можно и мне одну? — спросила Юдит.
— Конечно. Простите. Видимо, я слишком долго пробыл в Берлине.
— А в чем дело?
— Вы выглядите такой молодой. У нас девушкам до двадцати пяти лет курение запрещено.
— Почему?
— Считается, что это влияет на деторождение.
Юдит смутилась. Гельмут улыбнулся:
— Я обрадовался назначению в Остланд, потому что решил, что здесь смогу курить, не выходя из кабинета. Рейхсфюрер запрещает курить на службе, но, надеюсь, сюда он с проверкой не явится. Вполне логично, что курение запрещено во всех учреждениях, сейчас идет активная борьба с пассивным курением.
— Пассивным?
— Вдыхание табачного дыма некурящими людьми.
— Забавно, — сказала Юдит и снова смутилась. — Я не хотела осуждать.
— Рейхсфюрер желает повысить рождаемость, его беспокоит упадок нашей расы, и я должен бороться с этим всеми силами.
Гельмут закурил новую сигарету и вставил ее в губы Юдит. А она не знала, что возбуждает ее сильнее — сама сигарета или то, как он это сделал. Ей хотелось, чтобы это утро не кончалось никогда, ее голова была по-прежнему полна ночного тумана, на завитках волос еще искрились капельки ночи, и когда Гельмут заглянул ей в глаза, она почувствовала, что, о чем бы они ни болтали, их сердца движутся навстречу друг другу, и мысль о том, что это движение может иметь конец, была нестерпима.
— Каждый день приходят новые ограничения, а потому стоит наслаждаться, пока это возможно. В Риге уже запретили курить в театре, наверно, скоро запретят и в Эстонии, хотя кто тут будет следить за этими правилами и запретами. Ну а теперь надо идти, служба зовет, надеюсь, мы увидимся вечером в театре? Как знать, успеем ли вместе насладиться последней сигаретой в храме искусства?
В его взгляде сверкали искры, а в искрах обещания.
