Сошлись на том, что сэр Конрад отправится с ними на погост; дева Этиа немедля заявила, что одна тут не останется и пойдёт «со своим рыцарем». Молодой вер Семманус в который раз покраснел и принялся путанно оправдываться, немилосердно кривя душой и отрицая очевидное, хотя никто с него никаких объяснений и не требовал.
А потом явились ещё и отец Виллем с маэстро Гольдони и дева Этиа немедля спряталась за спиной Конрада — видать, там место было уже нагретое. Фесс, глядя на неё, приложил палец к губам, так, чтобы не заметил старый маг — молчи, мол.
— Идём, — буднично сказал монах. — Мэтр твёрдо встал на путь исправления. Осталась самая малая малость — отыскать злокозненного лича и положить конец его злодеяниям!..
— А по пути маэстро мог бы поведать нам, как он вообще дошёл до жизни такой…
Чародей тяжело вздохнул, но, несмотря ни на что, подмигнуть деве Этии не забыл.
— Повесть моя, прекрасная синьорина и вы, драгоценные синьоры, будет печальна, как печальна осень всякой жизни; увы нам, прекрасная пора сбора даров земных напоминаем нам о быстротечном времени; как и рука садовника срывает зрелые яблоки, так и Господь прекращает земное наше бытиё, исполненное в старости всякой грусти…
— Короче, маэстро. Терпение Святой Конгрегации в моём лице не столь безгранично.
…Он любил ходить пешком по веселым улицам Армере. Под ярким солнцем, в широкополой шляпе и лёгком плаще; легкомысленные вывески над трактирами, служившие столами бочонки, уставленные кружками с пенящимся элем; низкие вырезы на белых блузках девушек-подавальщиц и цветастные платки, которыми подвязаны тёмные, вьющиеся колечками волосы. Ах, Армере, Армере, любовь моя и радость, как же прекрасны твои мощёные булыжником мостовые, черепичные крыши, кипарисы и олеандры, цветущий жасмин и розы!.. И как же печально сознавать, что со многой мудростью пришли и многие печали, и дверь гроба уже ждёт тебя, и даже радости, что способны дарить весёлые прелестницы, уже не для тебя!..
— Маэстро, прошу вас, конкретнее. Где, когда и при каких обстоятельствах вы…
— Да-да, святой отец. Всё забываю, что вам интересен только и исключительно этот колдун… Печально.
…Был карнавал. Один из множества карнавалов в Армере, лица скрыты масками, фигуры окутаны плащами. Здесь нет сейчас простонародья и знати, все равны и все говорят друг другу «ты».
Он, маг Гольдони, не плясал, он сидел, потягивая подогретое вино со специями. Прелестницы проносились мимо, а думалось отчего-то не о них, и даже не о последних алхимических успехах, а том, сколько ещё таких карнавалов суждено будет ему увидеть?..
— Позволите, маэстро? — спросила его высокая фигура в широченной шляпе и маске Морового Доктора; длиннющий клюв и круглые очки, широкий mantello дорогого чёрного шёлка. И запах, сладковатый сильный аромат духов и притираний, словно у записной куртизанки.
— Очевидно, чтобы отбить запах тления.
— Именно так, сударь некромаг. Но тогда я этого ещё не знал…
Голос у фигуры звучал странно, с пришептываниями и шепеляво, точно язык и губы плохо слушались хозяина. Но, в конце концов, это карнавал, тут всё позволено. Ну, или почти всё.
— Прошу вас, синьор.
— Благодарю, маэстро. Я вижу, вихри карнавала уже не прельщают вас?
— Ну отчего же, синьор. Вино с прекрасным букетом, танцы на мостовых, веселье и радость — я люблю за этим наблюдать. В мои почтенные годы, синьор, уже не слишком-то прилично предаваться вакхическим танцам. Впрочем, вы ведь тоже не спешите присоединиться?..
— Туше, — засмеялся Моровой Доктор. — Вы правы.
— А смех у него, синьоры, был странный и неприятный. Так, наверное, мог бы смеяться висельник, только что вынутый из петли.
— И вы ничего не заподозрили, маэстро? Вас ничего не насторожило?
— Помилуйте, падре! Я всё-таки не вчера родился.
— Так что привело вас ко мне… коллега?
— Вы проницательны, маэстро. Простите, что я вынужден скрывать лицо своё под маской. В своё время вы всё узнаете и, не сомневаюсь, поймёте мои мотивы.
— Мы на карнавале, синьор. Маски тут естественны.
— Вы правы. Мы на карнавале жизни, увы, очень кратком. Несправедливо кратким.
— О да. Трудно не согласиться.
— В таком случае, наверное, вы поймёте, отчего я обратился к вам…
— И далее, синьоры, он поведал мне длинную и печальную историю, каковую, я думаю, нет нужды приводить здесь полностью. Несправедливости, интриги завистников, нищета и болезни якобы привели моего собеседника на самый край могилы. Он уже совсем предался было отчаянию, но в руки его попали некие рукописи, содержавшие рецепты силы и могущества. Единственное, что для этого сперва требовалось… умереть.
— Я не ослышался, синьор? Умереть, вы сказали?
— Умереть, маэстро. Но, как говорится, смерть — это только начало.
