Он слушал маску жуткого Доктора и думал, кому он побежит докладывать об этом разговоре. Ну, во-первых, его милости. Он любит знать обо всех интересных идеях в его виконстве. Во-вторых, инквизиторам. Пусть, канальи, сделают соответствующую запись в своих кондуитах, что маэстро Гольдони есть доброе чадо церкви Господа нашего. В третьих…
— Погодите извещать кого-либо о моих словах, — в голосе Доктора, шепелявящем и неприятном, слышалась явная насмешка. — Учёному вашей широты взглядов и уникальности научных интересов, право же, не к лицу унижаться перед монахами. Дослушайте меня.
— И он, синьоры, повёл старые как мир, всем набившие оскомину разговоры о бренности и тщете бытия, о несправедливости рока, о том, что всякое разумное существо должно стремиться к единственной цели — бессмертию…
— Ересь!
— Именно так, падре. Ересь. Но я не о том. Подобного рода философствования знакомы нам со времен Творения.
— И вы, маэстро?..
— Я позволил себе поторопить своего собеседника.
— Синьор. Поверьте, всё это я слышал не единожды. И не один раз писал самолично. Таков наш путь, такова природа наша. Магия и чары могут отсрочить наш конец, но не избыть его и не даровать нам жизнь вечную, такое только в Господней воле. Поведайте мне без предисловий, прошу, что привело вас ко мне?
— Вы не дослушали, маэстро, — глухо сказал Доктор. Голос его едва пробивался сквозь волны весёлой музыки, смех и взвизгивания танцующих. Неслись кругом цветастые юбки, блестели глаза, губы срывали быстрые поцелуи. Жизнь радовалась, жизнь плясала, несмотря на «тщету» и «бренность». — Прошу простить, что и впрямь заставил вас слушать давно вам знакомое. Скажу больше. Я добился того, чего хотел.
Маэстро Гольдони аккуратно допил остывшее вино, с сожалением подумав об испорченном вечере. Ему нравилось сидеть вот так, на краю карнавала, и он не ощущал себя чужим. Хотя, конечно, конечно, порадоваться, скажем, вон с той черноволосой озорницей ему уже не удастся. Как и с любой другой. Impotenza senile, увы, увы…
— Я добился, чего хотел, — повторил Доктор. — Я добился бессмертия.
«Умом расслабился, — подумал маэстро. — Очередной pazzo…»*
— Я умер, и я возродил себя. — незнакомец поднял к маске руки в тонких чёрных перчатках. — Я показал бы вам результат, но здесь, увы, не место. Однако мастеру вашего уровня не составит труда взглянуть сквозь фальшивую личину.
— И я взглянул, синьоры. Сказать по чести, с большим трудом удержался, чтобы не pipi nei pantaloni.
— Понимаю, маэстро. Не стыжусь признаться, что на вашем месте я бы, наверное, не только pipi. Но как же лич сумел-таки вас уговорить?
— Благодарю за признание, падре…
— Убедились, маэстро? Да-да, я умер, и был оплакан, и похоронен, и сам извлёк себя из могилы. Как начиналась первая из прочитанных мною книг — «человек одолеет смерть не упованием на волю Господа, но силой собственного разума». Да, зрелище неприглядное. Пока неприглядное. Но я надеюсь на вашу помощь — и тогда я верну себе нормальный человеческий облик. Череп и кости покроются плотью. Жизнь продолжится. А к следующей смерти, каковая неизбежна, ибо плоть смертна по определению — я буду уже готов. Прекрасно понимая, что для этого должен поделиться с вами своим секретом. А в знак моей доброй воли… вот, возьмите. Эликсир, что поможет вам… радоваться жизни, как молодому.
И перед маэстро появилась наглухо осургученная скляница с мизинец величиной, заполненная иссиня-чёрным.
— И вы, мэтр, вот так вот запросто её?!..
— Помилуйте, сударь некромаг. Разумеется, сперва я опробовал её на Пьетро, своём конюхе.
— На конюхе? Не думаю, что он нуждался в эликсирах, маэстро.
— Как раз наоборот, святой отец. Пьетро отлично разбирается в лошадях, однако уже в летах, обременён изрядным животом, у него одышка, и вирильный орган свой он может разглядеть только в зеркале. Но видели б вы, как он ринулся на явившуюся к нам молочницу!.. пришлось потом заплатить ей не только за молоко. Впрочем, я не поскупился, и девушке явно понравилось, потому что назавтра она явилась вновь.
— А не испытали ли вы, мэтр, тревоги за судьбу своего слуги?
— Едва ли ему что-то угрожало, сударь некромаг. Личу отнюдь не требовались столь сложные схемы, желай он со мною разделаться. Поэтому меня волновала лишь правильная дозировка. После нескольких удачных экспериментов с Пьетро и всё той же молочницей я подобрал должные количества. Ну, а потом, как истинный учёный, испробовал снадобье на себе. Без лишних подробностей, уважая целибат святого отца Виллема, скажу лишь, что действовал эликсир именно так, как и обещал лич. Правда, выдал он мне всего ничего.
— И вы решились?
— Я решился, синьоры. Каюсь и казнюсь. Не устоял. К тому же Марица…
— Обладает и впрямь завидными прелестями, мэтр.
— Вот! Вот! Вы меня понимаете, сударь некромаг…
