— То я с превеликой радостью обвиню его в ереси и притяну к церковному суду, — подхватил монах, — даже без этих остолопов из инквизиции. Хочешь кого-то отправить на дыбу — отправь его сам!.. Что ты так на меня уставился, сударь некромаг? Принцип… тьфу, ладно.
Фесс словно наяву видел перед собой незабвенного отца Этлау, только с двумя глазами. Та же кривая усмешка, тот же жестокий прищур; о да, некромант прекрасно помнил, каково это — оказаться в пыточных застенках аркинской инквизиции…
— Тогда разделимся, — он постарался стряхнуть наваждение. Никакого отца Этлау тут нет и быть не может. — Я попытаюсь прощупать врата тем арсеналом чар, что имею. Ты, святой отец, знаешь явно больше меня об этом «Городе Грехов» и лучше знаешь, где искать. Быть может, библиотеки?..
Отец Виллем недовольно поморщился.
— Конечно, в Армере есть монастырь Святого Слова, они тоже исстари собирают экзотические инкунабулы… но мне не нравится, некромаг, что ты собираешься что-то там колдовать у портала без меня. В конце концов, там мой послушник, а не твой.
— По-настоящему, надо было оставить твоего уцелевшего молодца там, около портала, на всякий случай. Чтобы поднял тревогу, если из него что-то полезет.
Отец Виллем вздрогнул.
— Лучше б про это не думать, — простонал он самым натуральным образом. — Но ты прав, сударь некромаг. Мои монахи стоят у дверей мавзолея, а гвардейцы его милости виконта зайдут туда только через мой труп.
— Я призову тебя, святой отец, как только начну испытывать портал, — пообещал некромант. — Твой послушник сможет, надеюсь, тебя разыскать.
— Сможет, — отрывисто бросил монах, разворачиваясь. — Что ж, удачи тебе, чародей.
— Тебе тоже, святой отец. Она нам всем понадобится.
Дева Этиа бросилась ему на шею, расплакалась. Благородный рыцарь Конрад вер Семманус лежал на постели, хлопая глазами; доспехи его сложены были в углу. Рыцарь перехватил взгляд некроманта, густо покраснел, по своему обыкновению.
— Сударь некромаг, прошу не понять превратно…
Фесс поднял руку.
— Тихо, сэр рыцарь. Дева Этиа Аурикома, я счастлив видеть тебя живой и невредимой.
Теперь жарко залилась краской уже сама рекомая дева. Её окутывало нечто вроде белого савана, ноги были босы.
— Платье моё… оно… грязно… — еле пролепетала она.
— Всё хорошо. Платье отстирают. Прошу у тебя, дева Этиа, сердечного прощения, что не смог остановить лича, не смог отбить тебя там, на дороге… Действительно ли ты цела? Кормили ли тебя?..
Этиа вновь закивала, очень-очень торопясь. Да, она вполне благополучна. Да, хозяин таверны принес еды. Всё хорошо, честное-пречестное слово!..
Но на висках её пробилась седина. Там, на кладбище с кромлехом, белизны в волосах ещё не было.
— Рассказывай, дева Этиа. Рассказывай со всеми подробностями.
…Было очень холодно, когда память вернулась к ней. Может, именно холод и заставил её очнуться. Последнее, что помнила Этиа — расплескавшаяся вокруг неё земля и смыкающаяся над головой тьма.
— Совсем ничего не помнишь из того пути?
— Совсем-совсем ничего, сударь некромаг…
… Она очнулась в каменном мешке. У его светлости саттарского дюка точно такой же, там смутьянов держали с еретиками, когда у святых отцов-инквизиторов темницы оказывались переполнены. Ничегошеньки интересного, ну совсем. И она там лежала и плакала, потому что было очень-очень страшно. А потом дверь открылась, пришли двое мертвяков, подняли её и поволокли; она кричала, но…
— Что это было за место, где тебя волокли? Ты не запомнила, дева?
— Это запомнила, сударь…
Её волокли по тёмному коридору, а по стенам были разложены кости. По обе стороны прохода на полках — громоздились человеческие кости. Сложенные с пугающей аккуратностью и чёткостью, выверенные по нити. Кость к кости, явно скреплённые клеем. Покрытые вековой пылью. Мёртвые, неподвижные, тупо пялящиеся пустыми глазницами перед собой… Там был свет, огненная нить под потолком, потому-то она всё и увидела…
— Он явно хотел тебя запугать заранее, дева.
— Ох, сударь, я и была перепугана вся… себя не помнила…
Катакомбы закончились. У них в Саттаре таких нет; девушки-служанки госпожи супруги дюка болтали, что, дескать, такое только в Аркине, святом граде. Страшно, аж жуть! И черепа все пялились на неё, Этию, так, что она чуть в обморок не хлопнулась. Жаль, что не хлопнулась, хоть не так жутко было бы… А потом её приволокли в подземелье, и там был этот самый лич… Кости, да кое-где кожа, да борода, прямо из черепа растущая. А ещё глаза. Ох, глаза-то самым страшным и оказались!.. Не огонь, нет — человеческие. Голый череп, а в нём глаза. Карие. А подземелье — с факелами, волшебными! Потому что горели они себе и горели, и что же, она, Этиа, не знает, что ли, как быстро обычные-то прогорают?.. Круглое подземелье, кости по стенам, а ещё какие-то фигуры жуткие, красным светящиеся, звёзды, пятиугольники, курильницы — она сразу чихать начала и кашлять, такой запах стоял…
