Когда мы были чужие полностью

Он перепрыгнул через свернутый канат и присоединился к матросам, чьи неясные силуэты я с трудом различала в темноте. Потом я еще постояла у борта, глядя, как дельфины прыгают по волнам почти у линии горизонта. Встречный ветер гнал небольшие волны и доносил до меня мелодию вальса из гостиной первого класса.

Если бы мне еще хоть раз оказаться здесь, рядом с морем и звездами. Если бы Густаво удалось вызвать меня на палубу, так чтобы мы остались незамеченными. Мама обычно усмехалась моим мечтательным «если»: «Если бы мы могли их на хлеб намазывать, твои `если'». Я осторожно открыла решетку, стараясь не скрипеть, и проскользнула вниз, в нашу влажную парилку. Женщины стирали белье, греки играли в карты, громко выкрикивая ставки. Плакала Марина. Албанский мальчишка кашлял и задыхался, а мать пыталась влить ему в горло настойку. Я не буду замечать всего этого, я буду вышивать дельфинов.

Но мне не удалось заняться вышиванием в ту ночь.

Похоже, у нас возникли неприятности. Возле наших коек сгрудились с десяток женщин. Размахивая руками и злобно ругаясь, они наседали на Джордану с Миленкой. Габриэлла протиснулась ко мне, испуганно всхлипывая.

— Ирма, они ругают сербок. Мама в умывальной комнате.

Я велела ей привести Терезу и пробилась сквозь толпу. Несмотря на гордое выражение, лица у Джорданы с Миленкой были бледны. Толпа смотрела на них, как горожане смотрят на безобразных нищих или ребенка-уродца, которого показывают на ярмарке за пару монет.

— Что случилось? — громко спросила я.

— Извращенки, грязные твари, — прошипела Симона. — Я застукала их под лестницей, они там ворковали. — Она изобразила влюбленный шепот, а затем плюнула со всего размаха в грудь Джордане. Миленка молча вытерла плевок.

— И что? — недоумевала я. — Они же не с вами разговаривали.

— Сербские свиньи. Они всех нас опозорят.

— Как? Вы никогда не встретитесь с ними в Америке.

— Ирма, ты тут не причем, — тихо сказала Джордана.

— Они не сделали вам ничего плохого — напротив, они всем помогали, когда был шторм.

— Ирма права, — вступил в разговор новый голос. Тереза растолкала женщин и встала рядом со мной.

Лицо Симоны налилось темной злобой. Она ткнула пальцем в наш отсек:

— Вам тут очень уютно вчетвером, а? Вы все вместе здесь воркуете? — она обернулась ко мне: — Ха, Ирма, я видела, как ты сегодня прошмыгнула на палубу. Чем ты за это расплатилась, скажи-ка!

— Ничем, — с запинкой ответила я. — Ничем я не расплачивалась.

Тереза моментально встала между нами.

— Отойди отсюда! — взвыла Симона.

Смотрительницы уже кричали с другого конца спальни:

— Всем будут вполовину урезаны порции, если вы немедленно не разойдетесь!

Отпихнув Терезу в сторону, Симона схватила меня за руку и рывком притиснула к себе, обдав запахом лука и застарелого пота:

— Я не собираюсь терять полпорции жратвы из-за твоих грязных делишек и этих сербских шлюх.

Я оттолкнула ее, впервые в жизни подняв руку на женщину. Симона упала на соседнюю койку, вскочила с нее и ринулась на меня, злобно воя. Я зацепилась о стойку кроватей, и Симона сшибла меня с ног. Падая, я должно быть, напоролась на гвоздь, и он разодрал мне щеку. Габриэлла завизжала от ужаса. Я провела рукой по щеке и ощутила глубокую рану. Рука была вся в крови.

Подоспели смотрительницы и растащили нас, как охотники растаскивают собак.

— Быстро легли по своим местам! Все до единой!

Сбежались мужья, побросав свои карты, чтобы забрать жен. Они костерили их из-за урезанных порций, но, увидев мою щеку, мрачно умолкали.

Корабельный врач не пришел. Тереза промыла рану, сначала пресной водой — но ее у нас было немного, а потом соленой, и меня обожгло как огнем. Пожилая женщина, которую мы все звали Нонна, принесла травы, календулу и чернокорень.

— Я бы могла зашить порез, — с сомнением предложила она, — но у меня руки дрожат. Шов получится грубый. — Она поглядела на Терезу, и та покачала головой. — Самое лучшее — сомкнуть края и держать, пока не затянется. Несколько часов.

— Я подержу, — спокойно ответила Тереза.

— Сведите края раны плотно-плотно и промакивайте кровь. — Старуха потрепала меня по плечу. — Бедная девочка. Ты и раньше не была красавицей, а теперь… ну, жить будешь. Следите, чтоб лихорадка не началась. Ладно, я пойду. Там парень болеет в соседней спальне. — Она усмехнулась. — На море все будто с ног на голову перевернуто. Женщины дерутся, а мужики плачут, что живот болит.

Тереза держала края раны всю ночь. Миленка с Джорданой промокали кровь чистыми тряпками, которые нам принесли соседки, молча положив их на кровать. Лихорадки не было, но когда мне дали с утра осколок зеркала, я побледнела, увидев длинный шрам.

— Хорошо, гноя нет, — удовлетворенно кивнула Нонна, осмотрев щеку. Она уселась на койку и выложила нам последние новости «сверху»: кто с кем танцевал вчера на балу, и кого обворовали во втором классе.

— Матрос упал с мачты, а врач все еще пьян, так что пришлось мне заниматься его сломанной ногой.

— Какой матрос? — прошептала я.

Она пристально поглядела на меня.