Лула позвонила в колокол, и мастерская наполнилась звуками: заскрипели отодвигаемые от столов скамьи, женщины вздыхали, шумно потягивались и подзывали подруг. Я встала и покачнулась от боли. Спина, руки, ноги, шея и плечи болели нестерпимо. Прежде я никогда так не работала — безостановочно, кропотливо, да еще и плотно сжатая с обеих сторон. Даже вышивая алтарную пелену, я все же постоянно отвлекалась на другие дела — топила очаг, ходила за водой, выполняла мелкие поручения Дзии. Да что там, просто передвинуть стул вслед за скользившим по комнате солнцем, и то был отдых. Все тело кричало: «Больше никаких воротничков!» А ведь прошло только полдня. Бела взяла меня за руку и принялась разминать ее, а шведка в это время трудилась над моими плечами, как Ассунта над тестом.
— Ты по крайней мере выдержала целое утро, — заметила итальянка из Апулии. — Многим и того не удавалось. Вторая половина дня проходит быстрее, — заверила она. Но мне было невдомек, как одна вечность может оказаться короче другой.
Лула подала обед — тонкий кусок тушеной говядины, разбавленное пиво и квадратные ломтики хлеба, кукурузного, как она сказала. Грубого помола, они были теплые и чуть сладковатые. Я ела медленно, потирая занемевшие пальцы. Вокруг шумела разноплеменная речь, совсем как на «Сервии».
— Расскажи, что нового дома, — шумно потребовали итальянки.
Но я ничего не знала про их города, а они никогда не слыхали про Опи и не встречали человека, похожего на Карло. Какое-то время здесь работала некая Люсинда из Абруццо, но она сошлась с торговцем пуговицами. Елена выпятила живот:
— Он ее расстегнул на все пуговички, а потом смылся.
Итальянки расхохотались.
— А что стало с Люсиндой?
Елена махнула в сторону пыльного окна, выходящего на улицу. Печальные глаза святого Авраама говорили мне: «Будь осторожна, Ирма».
День полз еле-еле, но теперь все больше моих воротничков отправлялись в коробку. Елена подняла палец: еще один час. Когда прозвенел колокол, я встала из-за стола, изнывая от боли с ног до головы. Ужин был весьма скудный.
—
Вечером девушки опять сидели за столами, в каждой группке болтали на своем языке, и лампы, выданные Мистрис, освещали их желтым неверным светом. А меня Лула отвела по темной лестнице наверх в спальню под самой крышей. Я стряхнула с одежды снежную пыль льняных обрезков, достала четки и забралась в кровать, впервые за два дня. Помолилась за Люсинду, одинокую, покинутую, с младенцем. С улицы доносилась английская речь, всплески смеха и звук шагов. Я поплотнее завернулась в одеяло и поклялась не ходить на прогулки с мужчинами. Как ни ужасна эта работа, а здесь я в безопасности, под охраной святого Авраама. Кое-как примостив ноющее тело, я погрузилась в сон. Мне снился Опи, я стояла на площади с Дзией и смотрела на птиц с белыми воротничками, которые скользили внизу, в небе над долиной.
Шел третий день, как я работала в швейной мастерской. Около полудня Елену куда-то позвали. Она ушла и больше не вернулась за свой стол, и ночью ее койка тоже пустовала. Вместе со мной итальянок здесь было пятеро. Судя по всему, Мистрис не желала, чтобы у нее трудилось слишком много девушек одной национальности, к тому же я уже шила быстрее Елены. И ее уволили, а на ее место взяли костлявую норвежку. Несколько дней после этого наши итальянки поглядывали на меня косо.
— Слушайте, девочки, ну Ирма-то чем виновата? — увещевала их Бела. — Елена
И постепенно они стали разговаривать со мной по-дружески, а может, просто забыли о Елене.
Наступило воскресенье, наконец у меня выдалась половина свободного дня. Я замотала волдыри на ногах обрезками ткани, надела хорошие ботинки и вышла на прогулку по Кливленду. На другой стороне улицы мать с крошечным младенцем осторожно спускалась по ступенькам, а муж бережно поддерживал ее. Рыжая девчушка крепко уцепилась ему за свободную руку и весело болтала о чем-то. Когда они вышли на залитую солнцем улицу, рыжие кудряшки заблестели, как медные котелки Аттилио. Она улыбнулась и помахала мне:
— Привет, Девушка-Воротничок!
Как быстро в этой стране дают прозвища.
