Он покачал головой и показал раскрытую ладонь. Другой мужчина, улыбаясь, потопал ногой — плоско, как этот деревянный пол. Он изобразил в воздухе волнистые холмы и нахмурился: горы — это плохо. Видели ли они когда-нибудь сверху поля, играющие, точно волны, под ветром? Солнце, поднимающееся над дальними вершинами, или весенние всходы на бурых откосах? Не надо думать о земле. Думай о работе, о деньгах, о том, чтобы вновь увидеть Дзию. Я молча смотрела в окно, где постепенно сгущался вечер, пока проводник не прошел мимо по проходу, громко выкрикивая:
— Кливленд! Кливленд!
Пассажиры зашевелились, собирая багаж. Дзия бы недовольно нахмурилась, когда я позволила полякам расцеловать меня на прощание. Йозеф прижимал руки к сердцу, что-то говорил, но тут раздался громкий свисток, поезд тронулся, и в этот момент я поняла, что оставила мешок с едой в вагоне.
Рядом со мной на платформе люди говорили по-итальянски, но я не решилась подойти к ним: все целовались, обнимались, пожимали друг другу руки, кричали слова прощания и приветствия, и семьи одна за другой покидали станцию, в окружении радостных лиц, под гомон встретивших их родственников. Молодые мужчины, которых пришли встретить их друзья, общались с веселой непринужденностью, точно не виделись всего неделю. Трое венгров надели наплечные мешки и решительно двинулись прочь, следуя указаниям нарисованной от руки карты. И неожиданно я осталась одна.
Разумеется, Карло не пришел. Даже если он в Кливленде, откуда ему знать, что я приеду именно сегодня вечером? Как же глупо было надеяться, что я увижу на платформе его остроконечную шапку, что он скажет мне в своей обычной грубоватой манере: «Ты чего-то долго собиралась», а потом подхватит мои вещи и отведет в наш новый дом.
Поезд уехал, и последние огоньки исчезли в темноте. Смотритель, подметавший мусор на платформе, мельком на меня глянул и вернулся к своему занятию. Я подхватила мешок и направилась к железным вокзальным воротам. Газовые фонари бросали тусклый свет на мокрый булыжник. Спотыкаясь, кто-то перешел через улицу, прозвенели по камням подбитые гвоздями подошвы. Я прислонилась к стене. И что теперь? Что делал Альфредо, где он провел свою первую ночь в Питтсбурге? Наверно, его встретил какой-нибудь четвероюродный кузен, уже обжившийся в городе, и отвел к себе. У меня закружилась голова, и я плотнее прижалась к стене. Мне вспомнилось, как однажды, когда я собирала травы, мышка выскочила на открытое место, взобралась на камень и в ужасе вертела головой из стороны в сторону, дрожа всем тельцем. «Беги! — крикнула я ей и захлопала в ладоши. — Беги, не то коршун схватит тебя».
Со станции доносился гулкий металлический звон. Я оторвалась от стены и пошла вперед, туда, где виднелась широкая улица — она наверняка приведет меня на главную площадь с церковью. Карло, быть может, и здесь гуляет допоздна. Но на площади лишь кучками стояли завсегдатаи кабаков, держась возле фонарей. Однорукий тип ткнул в мою сторону палкой и причмокнул, как будто я одна из Филомен.
Я поспешила уйти оттуда и оказалась в лабиринте улиц, где не было ни одной церкви, а только запертые на ночь магазины, убогие деревянные дома и прямоугольники зелени, там в кустах шебуршали крысы. Карло может жить на любой из этих улиц. Или ни на одной из них. Ноги у меня промокли и стерлись в кровь. Я увидела растение наподобие тех, что мы в Опи прикладывали к открытым ранам, но кто его знает, вдруг здесь оно ядовитое. Руки уже отваливались под тяжестью походного мешка. Мне было холодно, страшно и одиноко, как в ту ночь, когда я убежала от отца.
Я увидела церковь, но у входа не было статуи милосердной Девы, а лишь пустой крест. Совершенно измученная, я опустилась на ступени и заснула, прижав к себе мешок с пожитками. Меня разбудил полицейский. Он стучал дубинкой по ступенькам, резко что-то выговаривал и иногда издавал такие звуки, какими гонят прочь бродячую кошку. Ноги у меня горели, живот сводило от голода, но что было делать — я медленно побрела куда глаза глядят, безо всякой надежды найти себе пристанище. Чтобы передохнуть, остановилась, прислонившись к фонарной тумбе, и тут проходивший мимо джентльмен предложил мне монету. Я поспешила уйти. Утренний туман застелил улицы серым покрывалом, смягчив острые очертания домов. Наконец я добралась до огромного водоема. Неужели я вернулась к побережью Атлантического океана? Прохладный ветер с воды отгонял туман, и я увидела железную скамейку. Кое-как примостив под боком свой мешок, я прилегла, мысленно пытаясь восстановить в памяти карту Америки, которая висела на стене в спальне «Сервии». Там были изображены огромные озера, размером со Средиземное море. Тогда я думала, что этого не может быть.
Бледный серп луны над темно-серой водой освещал остовы брошенных лодочек, ветхий причал и изрезанный берег, покрытый галькой. Где-то поодаль горел бивачный костер. У людей, собравшихся возле костра, наверно есть еда, но откуда мне знать, что это за люди? Я подошла к воде, остудила израненные ноги, а потом вернулась обратно на скамейку.
